Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

короткой юбке и ботфортах. Они перебрасывались какими-то словами и улыбались. Анджела оценила смелость. Вывести утром не жену на виду у соседей. Не каждый посмеет, чаще разбегаются по очереди. Самым обидным казалось то, что исход парочки наблюдали чьи-то телохранители и водители. Глупо, конечно, обслуге дела нет, кто кому законный, а кто желанный. Но законная умница имела право несколько секунд быть тупой, очень тупой, совсем тупой и обеспокоенной реакцией тех, кто никак не мог реагировать, потому что не ел, а жрал глазами крыльцо, на котором должен был появиться именно его хозяин.

«Ничего себе, – подумала Анджела, всего-то и хотевшая ошарашить собой завравшегося по поводу ключей мужа. – Вот эта лапушка с наливными щечками и отправится с ним жить за границу? Хорошенькая, не исключено, что провинциалка, одета дорого, но это ее единственные брендовые тряпки и сапоги. Мне выскакивать из-за дерева, которое пока меня скрывает? Или не надо? Нет, я не мама. Не смогу. У меня вообще для него слов не осталось. Как он может? Я готова только убедиться в том, что ключи у него. Что он тайно их взял и не явился ночевать – мстил за собственную неспособность ответить на мои приставания. Значит, не импотент? Насколько же я ему отвратительна, если он даже не возбудился? Уму непостижимо, но, кажется, его влечет только к свежим женщинам. В тридцать пять женился на восемнадцатилетней, в пятьдесят завел… Да, так и есть, опять примерно вдвое моложе…»

Михаил тем временем усадил подругу за руль ее новенькой «тойоты», а сам вернулся к своему «порше». Автомобили одновременно тронулись и вскоре исчезли за углом. Анджела мрачно пробубнила: «Так ты в охране не нуждаешься, когда блудишь. Отказался от своих амбалов из экономии – это сказка для меня. В действительности тебе дорог каждый миг и нужна свобода передвижения. А свидетели – нет. Охранники ведь могут и фотографировать, и шантажировать. То есть разум ты не потерял, Мишенька. Просто поставил перед ним другую цель – засекретить отношения с любовницей, рискуя собственной жизнью. Ну и ну». Спотыкаясь, начавшая прозревать жена двинулась к своей основательной, но не очень элегантной машине. Уверенности в том, что это блуд, а не новая любовь, приговаривающая ее к разводу, почему-то не возникло. «Слава богу, что Алик вырос и его нельзя отсудить или украсть у матери», – подумала она. И даже не удивилась. А было чему.

Лет десять – двенадцать назад молодые матери тогда еще бурно живущего в своих границах поселка решили наладить автономное светское существование. А именно принимать друг друга каждый четверг по очереди. Этакий женский клуб, куда надо причесываться и одеваться как на бал, где можно разговаривать обо всем и обо всех, кроме собственных мужей и детей. Это были первые после тысяча девятьсот семнадцатого года жены собственников и капиталистов. Они уже отказались от школьных и институтских подруг: кто-то выпустил из бутылки джинна тщеславия и гордыни, кого-то утомили настойчивые просьбы о трудоустройстве родственников и деньгах на открытие собственной фирмы. А кому-то было неловко перед бедствующими отличницами и вчера еще перспективными специалистками в неожиданно исчезнувших отраслях народного хозяйства.

Дамы, как они повадились сами себя называть, активно формировали новые круги общения. Буквально круги – по принципу хоровода: с двумя держишься за руки, еще двух-трех с обеих сторон четко видно и слышно, лица тех, что прямо перед тобой, запоминаются без усилий, а чтобы рассмотреть стоящих в боковых полукружьях, нужно не лениться вертеть головой. Они заблуждались, надеясь, что между ними возможна дружба. И коллективно занимались философией, осмысливая изменения и объясняя друг другу, что все в мироздании правильно и справедливо. Разумеется, главным были заграничные впечатления, истерические попытки купить все, что увидишь, желание есть и пить везде, учебники английского и страх окончания этой феерии. В головах многое валялось в куче – хвастливые разглагольствования чудовищно богатых супругов, нечеткие представления о реальной жизни на Западе и такое глубокое укоренение мам и пап в совке, что они, не щадя дочерей и внуков, осуждали зятьев и искренне желали «экспроприации экспроприаторов». Единицы догадались читать русскую классику, наспех переведенные хорошие европейские и американские романы, силясь понять, где очутились. Пара качественно образованных девушек блистала собственным анализом произошедшего. И еще одна – совсем уж экстравагантная – всерьез принялась за Фрейда, Ницше, Эйн Рэнд. Впрочем, сплетни о конкретных жительницах поселка очень быстро уравняли всех.

Как они терзали непривычных к роли прислуги домработниц с высшим образованием, изощряясь в безумстве рецептов и сервировке. Как доказывали мужьям, что вместе с домом и отпрысками являются их живой и самой надежной визитной карточкой. И когда борьба завершалась победой и роскошные гостьи приезжали с этой же и соседней улицы на иномарках с водителями, кровь наполнялась адреналином и приятные мурашки бороздили кожу. Обычные молодые хозяйки, которые удачно вышли замуж. То есть соображали, за кого выходить. Их избранники были умными, смелыми, героическими первопроходцами, не чета алкоголикам, лентяям и много о себе воображающим ничтожествам. И преуспели бы при любом строе. Им завидовали, их ненавидели тем сильнее, чем унизительнее выпрашивали что-нибудь. Это была война, и сражались новые домохозяйки, обеспечивая тылы. Бились с чистой совестью за страх вернуться в родительские панельки, в метро, в бессмысленные отделы всяческих НИИ. Мужья ценили женское усердие и верность дорого. Если недооценивали, всегда можно было стянуть из кармана у пьяного хозяина жизни несколько банкнот. Однако время шло. И однажды дамы собрались у Литивановой на почти тематический вечер.

Мужчины вдруг начали разводиться с боевыми подругами грозных девяностых или бедовых нулевых и судиться с ними за право оставлять себе детей. Посягали на святое, на неразрывное целое – мать и дитя. Элитарные родительницы всполошились не на шутку. Разумеется, каждая уверяла, что лично ее трагедия не коснется, но обсудить было что.

– Девочки, мы живем в потрясающее время, – по-хозяйски начала Анджела после ужина. – Стоило нашим мужчинам обзавестись деньгами, квартирами, машинами, и они стали претендовать на собственных чад. Разве было что-то подобное в советской истории всеобщей нищеты и бесприютности? Папаша уходил из семьи безвозвратно, не оглядываясь на ребенка, и забывал про него. Меня так поражало, что на Западе отцы борются за детей. Я думала, нашим не хватает цивилизованности. Оказалось, тоже любят, тоже хотят воспитывать, даже когда расстаются с женами.

В гостиной стало тихо. Наконец кто-то рассмеялся:

– Наверное, это такой прием – сразу отсечь сентиментальные нелепости и говорить правду по существу. Ты добилась своего, Анджела. Про