Репетитор для мажора - Шарлотта Эйзинбург

Звенит колокольчик. Дверь закрывается.

В кафе повисает тяжёлая, звенящая тишина. Слышно только, как гудят холодильники с мороженым.

Я медленно поворачиваюсь к кассе. Тая стоит всё в той же позе. Её грудь тяжело вздымается под розовым поло. Она ждёт, что я сейчас начну просить прощения. Что я использую эту сцену дешёвого рыцарства, чтобы надавить на жалость, выпросить разговор или её внимание.

Но я этого не делаю. Я не имею на это права.

Я подхожу к кассе, достаю из кармана бумажник и кладу на терминал карту.

— Чёрный кофе. Без сахара, пожалуйста, — ровно произношу я, глядя ей прямо в глаза, но не пересекая невидимую границу.

Тая моргает, словно не веря своим ушам. Её пальцы на секунду замирают над кассовым аппаратом. Она молча пробивает чек и ставит передо мной картонный стаканчик.

— Спасибо.

Я забираю кофе, отхожу от стойки и направляюсь к самому дальнему, затененному столику в углу зала. Скидываю рюкзак, достаю из него толстенный учебник по эконометрике, тетрадь и ручку.

Сажусь спиной к стене, открываю нужную главу, делаю глоток обжигающе горького кофе и начинаю решать задачи.

Я сижу там три часа. За это время кафе наполняется людьми, потом пустеет. Я не поднимаю на неё глаз, не пытаюсь поймать её взгляд, не подзываю её, чтобы долить кофе. Я просто учу это гребаное правило Крамера и строю матрицы, скрипя зубами от усталости.

Я знаю, что она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд кожей, когда она протирает соседние столики или стоит за кассой. В этом взгляде уже нет того глухого, железобетонного льда. Там появляется непонимание и какая-то хрупкая, почти болезненная растерянность.

И пусть. Пусть лучше так. Я сломал всё словами, и теперь только действия имеют смысл. Я докажу ей, что изменился. Докажу так громко, чтобы она поверила в это без единого моего слова.

Глава 22 (Тая)

Остаток моей смены в кафе проходит как в тумане.

Каждый раз, когда я пробиваю чек или отдаю заказ очередному посетителю, мой взгляд невольно тянется к самому дальнему, тёмному столику в углу.

Марк сидит там, не поднимая головы. Перед ним остывает чёрный кофе. Он с остервенением чертит графики, что-то зачёркивает, сверяется с учебником и пишет снова. Он не залипает в телефон. Не смотрит по сторонам. И, что самое странное, он ни разу не посмотрел на меня.

Прежний Соболев обязательно подошёл бы к кассе. Наклонился бы, сверкнул своей фирменной ухмылкой и сказал что-то вроде: «Ну что, крошка, я спас тебя от дракона. Как насчет благодарности?»

Но этот Марк... этот Марк пугает меня гораздо больше. Потому что его молчание и его упорство бьют по моему ледяному панцирю сильнее любых слов.

Когда моя смена заканчивается, я снимаю фартук, переодеваюсь в раздевалке и выхожу в пустой зал. На часах почти полночь.

Столик в углу пуст. Марк ушёл, даже не попрощавшись. На столешнице идеальная чистота, а под пустой картонной чашкой из-под кофе лежит аккуратно сложенная пятитысячная купюра — чаевые для Оли, моей сменщицы, которая закрывает кассу.

Я стою посреди кафе, чувствуя, как внутри что-то надрывно, болезненно трещит.

Следующие пять дней превращаются в изматывающий марафон. До пересдачи остаётся всего двое суток.

Каждый день ровно в четыре часа мы встречаемся в библиотеке. И каждый день проходит по одному и тому же сценарию: я диктую — он пишет. Я даю задачи — он решает.

Воздух, между нами, тяжёлый, искрящийся от невысказанных слов. Я вижу, как он выматывается. На его скулах залегли резкие тени, под глазами — тёмные круги. Вчера я слышала в коридоре, как парни из команды обсуждали, что тренер чуть не выгнал Соболева с паркета за то, что тот «спит на ходу».

Баскетбол всегда был для него святым. Это было его бунтом, его отдушиной. И то, что сейчас он жертвует им ради... ради чего? Ради того, чтобы спасти мою стажировку?

Я гоню эти мысли прочь. Запрещаю себе верить. Он просто спасает свою шкуру и папины деньги. Нельзя снова купиться на эту иллюзию.

— Таисия Юрьевна.

Его хриплый голос вырывает меня из мыслей. Я вздрагиваю и фокусирую взгляд.

— Я закончил, — Марк пододвигает ко мне исписанную тетрадь.

Мы сидим в библиотеке. За окном уже давно стемнело, идёт мелкий, противный дождь.

Я беру его тетрадь и начинаю проверять матрицу ковариаций. Строчка за строчкой. Цифра за цифрой. Ищу хотя бы одну неточность, чтобы зацепиться за неё, чтобы включить свою броню злой училки.

Но придраться не к чему. Идеально. Абсолютно чистое, логичное решение сложнейшей задачи, на которой сыпались даже отличники с моего потока.

Я поднимаю глаза.

— Правильно. Ошибок нет.

Марк не усмехается. Он просто тяжёло выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту, и трёт лицо ладонями.

— На сегодня всё, Соболев. Завтра повторим теорию, и ты готов, — говорю я, собирая свои ручки в пенал.

Я жду, что он встанет и уйдёт, как делал все эти дни. Но он не двигается. Он сидит, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза. Его грудь мерно, глубоко вздымается.

Я замираю с пеналом в руках.

Он уснул. Прямо здесь, за библиотечным столом.

Моё сердце делает предательский, болезненный кувырок. Я сижу абсолютно тихо, боясь даже громко дышать, и просто смотрю на него.

Во сне его лицо теряет ту жесткость, которая появилась в последние дни. Сейчас он кажется просто до безумия уставшим парнем. Мой взгляд скользит по его растрёпанным волосам, по длинным ресницам, отбрасывающим тени на острые скулы. По его рукам, лежащим на столе. Я замечаю свежие, содранные мозоли на костяшках.

Внутри меня поднимается такая горячая, обжигающая волна нежности, что на глаза наворачиваются слёзы.

Я медленно встаю. Бесшумно обхожу стол.

Моя рука сама тянется к нему. Я хочу просто дотронуться до его волос. Просто провести пальцами по этой упрямой линии челюсти. Всего один раз.

Мои пальцы замирают в миллиметре от его виска.

«Ставка — тачки».

Голос Дэна бьёт по ушам, как набат. Я резко отдергиваю руку, словно ошпарившись, и отступаю на шаг назад. Дыхание сбивается. Нет. Нельзя.

Я снимаю со спинки своего стула серое безразмерное худи. Осторожно, стараясь не разбудить, накидываю его Марку на плечи, потому что из приоткрытого окна дует сыростью.

Возвращаюсь на своё место, закидываю рюкзак на плечо и тихо выхожу из библиотеки, оставляя его спать.

На следующий день — канун экзамена.

Мы встречаемся в пустой аудитории, которую я выбила