Репетитор для мажора - Шарлотта Эйзинбург

Вечером я запираюсь в пустом спортзале универа. Я бросаю мяч в корзину до тех пор, пока не стираю ладони в кровь, а мышцы не начинает сводить судорогой. Но физическая боль не заглушает ту, что внутри. В ушах эхом звучит её звонкий голос: «У Марка блестящий, нешаблонный аналитический ум… Он превзойдёт вас».

Она поверила в меня больше, чем родной отец. А я отплатил ей тем, что позволил смешать её с грязью.

На следующий день я прихожу в библиотеку за полчаса до нашего занятия.

Сажусь за наш дальний стол у окна. Меня трясёт мелкой дрожью, как первокурсника перед отчислением. Я не знаю, придёт ли она. У неё есть все причины послать меня к чёрту и отказаться от репетиторства. Но я молюсь всем богам, чтобы угроза ректора лишить её Лондона сработала.

Без десяти четыре двери библиотеки открываются.

Моё сердце делает болезненный скачок и замирает.

Она идёт по проходу. Медленно, чеканя шаг.

На ней снова то самое серое худи. Капюшон накинут на голову, пряча волосы. На носу — очки в строгой оправе. Никакого макияжа. Бледная.

Снежная Королева вернулась. И в этот раз её лёд прочнее бетона.

Она подходит к столу. Не смотрит на меня. Вообще. Словно перед ней пустое место. Молча, механическими движениями достаёт из рюкзака учебник, тетрадь, ручку. Раскладывает на столе.

— Тая… — мой голос срывается, звучит хрипло и жалко. Я тянусь через стол, чтобы коснуться её руки.

Она одёргивает ладонь так резко, словно я раскалённая кочерга. Поднимает на меня глаза. И меня прошивает ледяным холодом. В этих огромных глазах нет ни обиды, ни слёз, ни злости. Там абсолютная, мёртвая пустота.

— Скворцова, — ровно, механически произносит она. — Для вас я Таисия Юрьевна. Или Скворцова.

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить. Я отменил этот ебучий спор еще до того, как мы… Я клянусь тебе. Ты для меня…

— Соболев, — она спокойно перелистывает страницу задачника. — Мне неинтересны ваши оправдания. Мне неинтересна ваша жизнь. Вы здесь только потому, что ректор поставил ультиматум, от которого зависит моя стажировка. Если бы не это, я бы не дышала с вами одним воздухом.

Она берёт ручку. Её пальцы побелели от напряжения, но лицо остаётся каменной маской.

— Открывайте тетрадь. Тема третья. Мультиколлинеарность. У нас мало времени.

Я смотрю на неё, сцепив челюсти до боли. Хочется заорать, перевернуть этот стол, схватить её в охапку и трясти, пока она не услышит меня. Но я понимаю: слова сейчас ничего не значат. Я всё разрушил словами. Теперь придётся доказывать всё поступками.

Я молча достаю из рюкзака тетрадь. Беру ручку.

— Я слушаю, Таисия Юрьевна, — тихо говорю я, не отрывая от неё взгляда.

Если мне нужно вызубрить этот проклятый учебник наизусть, чтобы она снова в меня поверила — я это сделаю. Я сдам этот грёбаный экзамен сам. А потом я верну её. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 20 (Тая)

Утро начинается с того, что я просто не могу открыть глаза. Веки тяжёлые, опухшие и горят так, словно в них насыпали битого стекла. Я с трудом разлепляю ресницы и сажусь на скрипучей кровати. Внутри — выжженная пустота. Больше никаких слёз, я выплакала их все этой ночью, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Леру.

Матрас рядом прогибается. Подруга садится рядом и молча, крепко обхватывает меня за плечи, прижимая к себе.

— Выпей, — она сует мне в руки кружку с остывшим чаем. — Все они одинаковые, Тась. Эти мажоры проклятые. Привыкли, что им всё приносят на блюдечке, вот и играют чужими жизнями.

Я делаю судорожный глоток, чувствуя, как мелко дрожат пальцы о фарфор.

— Дэн мне тоже на днях от ворот поворот дал, прикинь? — вдруг совершенно буднично выдает Лера, поправляя свою идеальную укладку. — Написал ночью какую-то чушь, мол, «мы круто провели время, но я не хочу ничего серьезного». А вчера девчонки уже шептались, что он с Анжелой со второго курса трётся.

Я отрываю взгляд от кружки и шокированно смотрю на неё.

— Лер… и ты так спокойно об этом говоришь? Тебе разве не больно?

Она легко пожимает плечами, хотя в уголках губ и мелькает тень обиды.

— Ну, козёл он, конечно. Неприятно. Но я же не замуж за него собиралась! Потусили и разбежались. Зато посмотри, — она кивает на подоконник. Там стоит огромный, роскошный букет нежно-розовых пионов. — Утром курьер принёс. От Глеба! Того здоровяка из их же команды. Оказывается, он самый нормальный из всей этой тусовки. Давно на меня смотрел, просто из-за Дэна не лез. Так что жизнь продолжается, Скворцова!

Я смотрю на её лёгкую улыбку, на этот букет, и понимаю, как же сильно мы отличаемся. Для Леры это всё — просто декорации. Лёгкий флирт, студенческие интрижки, где никто не лезет в душу.

А я... я впервые в жизни сняла свою броню. Впервые доверила кому-то свои настоящие страхи, свою боль от чужих ожиданий. И как он со мной поступил? Как с вещью. Как с трофеем, на который можно поставить кусок железа. Меня предали в тот самый момент, когда я без оглядки шагнула навстречу. Больше всего на свете, до физической тошноты, я ненавижу ложь. А Марк оказался соткан из неё полностью.

Я молча встаю, подхожу к шкафу. Игнорирую то самое вишнёвое платье, которое теперь кажется мне символом собственной глупости. Достаю затёртые джинсы и своё любимое, безразмерное серое худи. Натягиваю его через голову, прячась в плотную ткань, как в спасительный панцирь. Всё. Снежная Королева вернулась, и на этот раз её лед прочнее бетона.

Университетские коридоры встречают меня гулом. Я спиной физически ощущаю шепотки, ловлю на себе косые взгляды и смешки Анжелы с её свитой, но иду с прямой спиной, глядя сквозь них.

Сразу после первой пары я целенаправленно сворачиваю к ректорату.

Без стука открываю тяжелую дубовую дверь. Ректор отрывается от бумаг, недовольно хмурясь.

— Скворцова? Что за манеры?

— Я отказываюсь заниматься с Соболевым, — говорю я твердо, останавливаясь напротив его стола. — Я не нанималась вытягивать тупоголовых спортсменов из лужи пересдач.

Ректор откидывается в кресле и тяжело вздыхает, снимая очки. На его лице появляется странная усмешка.

— Не выйдет, Таисия. Вчера поздно вечером мне на личный номер звонил Роман Соболев.

У меня внутри всё обрывается.

— И он... потребовал меня отстранить? — с трудом сглатываю я.

— Если бы! — ректор разводит руками. — Он позвонил, чтобы похвалить наш вуз. Сказал, что мы наконец-то перестали нянчиться с его сыном и