Цирк сновидений - Б. Гринн

он резко поворачивает голову в сторону зрителей, которые начинают расходиться по своим комнатам. Кровь не принесет им удовольствия, если она будет «испорчена» унынием. Я ненавижу эту свою жестокую суть. Ту часть меня, что точно знает, когда нужно нанести удар и насытиться. Это опасная грань, на которой приходится балансировать веками. Я видел слишком много вампиров, чей разум не выдержал подобного давления.

​— Пойдем, Егор. Насладимся толпой, пока они еще взвинчены. — Дэймон в последний раз скалится мне и уводит Егора за собой.

​Пальцы глубже впиваются в резину костюма Дэнни: я держу её так крепко, будто… Что это за чувство? Страх, полагаю. Страх потерять её. Страх, что Великие раскроют нашу связь. Страх от того, что я только что встретил её и уже должен отпустить. Страх заточить её здесь с собой и обречь на вечную тьму из-за собственного эгоизма.

ГЛАВА 16

Дэнни

Я проснулась в пустой комнате, которая мне не принадлежит. Вместо привычной кремовой и нежно-голубой гаммы меня окружает тотальный черный. Шторы, простыни, ковры, мебель — всё темное, но здесь не холодно и не мрачно. Во всем, скорее, чувствуется порочная роскошь.

​Сама комната меньше моей. Камин горит на том же месте, от чего и придает помещению уют. Стены до самого потолка уставлены стеллажами с аккуратно расставленными книгами. Закутываюсь плотнее в простыни. Не могу удержаться: сжимаю шелк в кулаках и делаю глубокий вдох.

​Вся комната пропахла им. Одурманивающе. Вокруг пахнет старым дубом и экзотическими специями, которые я никогда не смогла бы опознать. Что-то запредельное, под стать ему самому.

​Наслаждаюсь мгновением тишины, пока воспоминания о первом испытании не накрывают с головой. Грудь сдавливает и я отчетливо чувствую, как сильно ломит тело.

​Было ли это всё наяву?

​Тихие шаги слева заставляют сердце пуститься вскачь. Резко оборачиваюсь, натягивая простыни повыше.

​— Всё в порядке. Здесь только я.

​Глаза расширяются, когда я окидываю его взглядом. Пусть знаю я Нокса не так долго, но вижу, что он сам не свой. Волосы взъерошены — похоже, последние несколько часов он то и дело запускал в них руки. На нем всё та же вчерашняя одежда, но пиджак и брюки измяты. Взгляд задерживается на узкой полоске бледной кожи под расстегнутой черной рубашкой и на серебряной цепочке с шеи.

​Почему он выглядит так, будто совсем не спал?

​Рядом с ним виднеется край дивана. Сердце сжимается при мысли, что он провел ночь там.

​— Что случилось? Как долго я была в отключке? — Мой взгляд сталкивается с его алыми глазами. Под ними видны тени, заметные даже в тусклом свете камина.

​Он усмехается, заставая меня врасплох.

​— Ты с блеском прошла первое испытание. Как скоро ты поняла, что это лишь твои собственные кошмары? — Он садится в ногах кровати. Связь между нами мгновенно оживает и мысли о том, чем мы могли бы заняться на этих шелковых простынях, разжигают под кожей пожар.

​— Когда я загорелась.

​Запах собственной горящей кожи. Невыносимый жар. Серебристая ветвь с острыми шипами, обвивающая помост… Всё вновь накрывает с головой.

​— Твое выступление было впечатляющим, пусть даже урожай и не желал тебе успеха.

​— Урожай? — хмурюсь я, пока он небрежно смахивает соринку с пиджака. Только не говорите мне, что под этим словом он подразумевает то же, что и я…

​— Прошу прощения, я хотел сказать люди. Простые создания, обожающие кровь и зрелища. — Улыбка не касается его глаз.

​— Это отвратительно. — Очередное ледяное напоминание о том, что у вампиров нет ни капли человечности, а мы здесь лишь для того, чтобы исполнять желания этих существ.

​Он пожимает плечами.

​— Как есть. Почему, по-твоему, римляне были такими великими завоевателями? Они давали народу то, чего тот хотел. Ничего не изменилось. — Его взгляд затуманивается, будто он видит перед собой иные времена, а не меня.

​Сколько же этому парню лет?

​— Кстати, хоть ты и впечатлила всех, это привлекло лишнее внимание. Пятерка Великих решила прибыть пораньше, чтобы еще раз взглянуть на тебя. Ужин скоро начнется. Тебе нужно одеться подобающе.

​Превосходно. Еще один ужин, на котором есть буду я одна.

​— А это обязательно? Не можешь сказать им, что моя кожа обгорела до костей или вроде того?

​Нокс щурится, услышав мой дерзкий тон.

​— Нет.

​Я сужаю глаза в ответ.

​— Что ж, ты не можешь заставить меня пойти. — Скрещиваю руки на груди и вскидываю подбородок. Его лицо искажается диким восторгом от моего неповиновения.

​— Боюсь, ты скоро убедишься в обратном. Ты пойдешь на этот ужин. Ты еще не мой Фамильяр, у тебя нет привилегий. Крайне важно, чтобы они не прознали, кто ты для меня. — Его темно-красные глаза ожесточаются. — Ты должна быть безупречна. Веди себя смирно, будь покорной и отвечай на вопросы честно, если тебя спросят.

Неужели он и впрямь так боится, что Великие что-то со мной сделают, если узнают правду?

​— Я не позволю им узнать, — шепчу я, борясь с отчаянным искушением протянуть руку и коснуться его.

​— Вот и славно. А теперь одевайся. — Не сказав больше ни слова, он выходит из комнаты, оставляя миллион немых вопросов на моих губах.

​Как я здесь оказалась? И почему он привел меня в свои покои, а не в мои?

​Не проходит и мгновения, как дверь снова распахивается и на пороге появляется крайне раздражающая блондинка-вампирша.

​Черт, где мой кол?

​Я лихорадочно выбираюсь из теплых, уютных простыней и прижимаюсь спиной к окну в левой части комнаты.

​— Тебе от нас не сбежать, пока они сами того не пожелают. Теперь ты обязана служить ему, ты должна…

​Я вскидываю руку, заставляя её замолчать.

— Я никому ничего не должна, Блондиночка, и я найду способ выбраться отсюда. — Затекшие мышцы отзываются ноющей болью, когда я скрещиваю руки на груди. Я прищуриваюсь, глядя на неё, и отказываюсь казаться слабой.

​Она изгибает идеально очерченную бровь и косится в окно.

— Посмотри сама. Бескрайняя пустыня. Тебе некуда идти. — Она поджимает губы и с вызовом склоняет голову набок.

​— Почему снаружи нет ничего, кроме песка? — спрашиваю я, хотя и не уверена, что хочу знать ответ.

​— Чтобы удерживать урожай. И чтобы нас никто не нашел. Это гиблое место — лишь порог нашего королевства. С семнадцатого века наш город остается строжайшей тайной, и на то есть веские причины. — Она вздыхает и с тоской смотрит в