Эндшпиль - Юлия Резник

с кем, кроме секундантов. Потому что любая эмоциональная встряска бьет по концентрации. Любая привязанность становится помехой. А я тут… грядки строю. И думаю о женщине. Не высыпаюсь. Раздражаюсь. Ревную. Теряю контроль над собственными реакциями — и впервые за много лет не могу просчитать себя хотя бы на пару ходов вперед.

Бесит? Еще как. Но в то же время до меня, наконец, доходит, что никто не умрет, если я совершу ошибку. И от того, что я в кои веки даю себе на нее право, на меня, наконец, снисходит покой. Пусть… пусть мои планы идут псу под хвост, а вся моя идеально просчитанная жизнь превращается в хаос — это та точка, где я хочу находиться!

Возвращаюсь в кровать и долго пялюсь на спящую сном младенца Марину.

Что. Ты. Такое. А? Почему меня так на тебе заклинило?

Она спит на животе, согнув в колене ногу и уткнувшись носом в подушку. Длинные волосы разметались вокруг… В том числе попав и на мою подушку. И по идее, это должно вызвать во мне дискомфорт. Я же терпеть не могу, когда мне приходится с кем-то делить пространство. Даже в детстве, мотаясь по турнирам, я страшно психовал, если нас размещали так, что приходилось делить номер с соседом. Меня раздражали даже звуки чужого дыхания. А если бы я увидел вот так чьи-то волосы... Со мной бы, наверное, случилась истерика. Но сейчас я не испытываю негатива, о нет… Только непреодолимое желание… Придвинуться к ней ближе. Сжать в ладони округлую ягодицу, закинуть ногу, подгребая ее под себя. Уткнуться носом ей в шею.

Господи! Да что со мной вообще происходит?!

Засыпаю лишь под утро. И тут же ее телефон будит!

Злюсь, потому что мой режим летит к чертям уже второй день подряд, но когда вспоминаю, что тому виной, мгновенно сдуваюсь. Пусть! Пусть я расплачиваюсь за ее присутствие тяжелой головой и ощущением песка в глазах. Хрен с ним. Я ничего не хочу менять.

Притворившись, что все еще сплю, подслушиваю разговор Марины с… матерью? Хватает пары минут, чтобы вскипеть от услышанного. Господи, как знакомы эти все интонации и приемы! Хочется вырвать из ее рук телефон, выкинуть в окно и хорошенечко проблеваться.

Мариша уходит, продолжая оправдываться, а я, все же не выдержав, иду за ней.

— Я тебя разбудила? Извини…

— Ничего. У тебя, походу, тоже те еще родственнички? — сощуриваюсь я.

Маринка смеется. Только ее обычно звонкий смех больше похож на рыдание.

— Ну, знаешь! До твоих моим далеко. Они уже проснулись?

— Без понятия. Пойдем на разведку?

— Может, ну его?

— А как же кофе?

— Ну-у-у… Кофе — аргумент. Сейчас умоюсь только…

— Я думал, ты сваришь, — чешу в затылке.

— Кофе в постель должен носить мужчина.

— Так мы ж вроде не в постели.

— Ты начни уже хоть с чего-нибудь. А там, глядишь, и до постели дойдет.

Да-а-а? Серьезно, что ли? Кажется, я оказываюсь в кухне быстрее, чем она успевает моргнуть. Хмыкаю. Упираюсь ладонями в столешницу, чтобы перевести дух. Даже не заметив сидящей за столом бабушки.

— Доброе утро.

Оборачиваюсь.

— Доброе. Как вы? Все хорошо?

Отворачиваюсь к шкафчику. Беру банку с кофе и гейзерную кофеварку. Добавляю немного специй.

— Это риторический вопрос? Или ты правда хочешь услышать, что мы думаем по поводу скандальной выходки, что ты устроил?

Присоединившаяся к нам мать вздергивает тонкую бровь. Меня догоняют флешбэки из детства. Приходится напомнить себе, что она больше не имеет надо мной власти.

— Я хочу услышать, как вам спалось, — разжевываю очевидное.

— Отвратительно! — рявкает бабка. — Что ты творишь?! Привел в дом какую-то прости господи…

— Так! — повышаю тон. — Пожалуйста, давайте не будем…

— Нет, уж, мой дорогой! Будем! Еще как будем. Кто-то же должен открыть тебе глаза! — подпирает бока мать. — А я все думаю… Почему ты так от нас отдалился? У бабушки давление, а внучок даже не соизволил приехать!

— Бабушке семьдесят лет. У нее давление через день скачет. Если я буду кататься туда-сюда, мне некогда будет зарабатывать деньги ей на лекарства.

— Ах, вот как он запел! Нет, ты слышишь, мам?!

— Да-да… Понабрался! Интересно, от кого? Хамит. Дерзит матери…

Сжимаю пальцами край столешницы. Спокойно. Просто спокойно.

— Я не хамлю. Я прошу вас уважать мою личную жизнь.

— Личную жизнь… Рам, ты совсем дурак, я не пойму?! Да ей же одно от тебя надо. Ладно, я понимаю. Физиология… Вы мужчины, вам, может, правда нужна эта возня… Но зачем ее в дом тащить?! Неужели негде больше потрахаться?!

Я молчу. Потому что если открою рот сейчас — точно сорвусь. А мать мое молчание воспринимает как готовность прогнуться. Смягчившись и сбавив тон, она вновь начинает говорить со мной, будто я — умственно отсталый.

— Это ничего, сынок. Я все понимаю. И ты тоже понимаешь, что эта девочка тебе не пара. Да, такие мадам знают, чем брать успешных мужчин, но…

— Марина не попросила у меня ни копейки, — обрываю причитания матери. Снимаю кофеварку, принимаюсь разливать вскипевший кофе. А куда девать вскипевшую внутри злость?

— Пока не просила, — мгновенно парирует мать. — Рамиль, ты взрослый мужчина. Как можно не понимать элементарных вещей?! Прикинуться овечкой — раз плюнуть. А потом в один прекрасный момент — «Милый, я беремена!». И все, начинается: квартира, содержание, расходы…

— Вы по этому плану двигались, рожая Рамиля? — раздается от двери голос Марины. Я оборачиваюсь и мысленно чертыхаюсь, когда понимаю, что ее нарочито невинный вид не сулит ничего хорошего.

— Да ты… Да что… ты себе поз-зволяешь?! Сынок! — багровеет мать, натурально задыхаясь.

Я автоматически подаюсь вперед, собираясь разруливать очередную семейную катастрофу, но Марина меня тормозит. Подходит близко-близко, забирает чашку и, легко поцеловав в щеку, шепчет:

— Спасибо, родной. М-м-м… Мой любимый.

Глядя в ее колдовские глаза, машинально обхватываю рукой тонкую талию. Марина спокойно улыбается, поворачивается ко мне спиной, потираясь бедрами о случившийся в ее честь стояк. Не знаю, планировала ли она что-то такое в действительности, но если да — она знала, что делает. Я напрочь забываю о том, что хотел… сделать или сказать?

— Не слишком-то он сработал? — интересуется Мариша, глядя на мою мать.

— Ч-что? — с шипением переспрашивает та.

— Говорю, судя по тому, что