Мажор. Ставка на любовь - Женя Громова

— Надо было просто выйти из комнаты и оставить вас наедине?

Даня усмехнулся:

— А может, это и к лучшему.

— Что именно? — не поняла я.

— То, что Тим наконец показал свои истинные чувства, — он подмигнул.

Тимур резко встал с кровати, я уронила бутылёк с перекисью, она пролилась мне на колени, бедро обожгло болью, я взвизгнула от неожиданности. Оказывается, мне в этой битве тоже досталось! Огромная царапина на всё бедро. Даже не знаю, в какой момент я это заработала.

— Ви!

Тимур резко сел у моих ног, рассматривая алую линию. Резво оттянул материал и так коротких шортов, обнажив длинную царапину от бедра до колена.

— Чёрт, — выдохнул он, и в его голосе впервые за вечер прорвалась паника. — Почему молчала?

Даня приподнялся на локте, его насмешливый тон испарился:

— Бля, Ви… Это когда ты успела?

— Не знаю, — испуганно ответила я, пытаясь отодвинуться, но Тимур схватил моё колено, прижав ко стулу:

— Сиди смирно!

Я не знала, куда смотреть. Горело лицо, горело бедро. Сердце — тем более.

Он наклонился ближе и осторожно подул туда, где жгло сильнее всего. От его дыхания по коже пробежала дрожь — неожиданная, нервная, слишком живая.

— Тебе нельзя было идти на эту вечеринку, — прошептал он, всё ещё сидя на корточках передо мной, сжимая моё колено одной рукой. Его голос был хриплым

— Я и не собиралась, — прошептала я, едва не сбившись, — но Лена…

Я начала было оправдываться — и вдруг почувствовала на себе взгляд. Даня.

Я вдруг поняла, как нелепо всё это выглядит: Тимур сидит практически между моих ног и удерживает моё колено одной рукой, Даня приподнялся на локте и жадно смотрит за каждым моим движением со своей кровати, а я… я в их комнате в тонком пижамном топике…

Глава 23. "Братья" по крови

Её кожа под моими пальцами горячая, почти обжигающая. Перекись зашипела на ране белой пеной, а я стиснул зубы так, будто больно было мне, а не ей.

Запах её духов врезался в сознание — не просто ваниль, а точь-в-точь как ванильное печенье, которое мы пытались сами испечь, когда мне было лет двенадцать. Половину теста в итоге съели сырой, а половину сожгли до углей. Мать ругалась, а мы прятались в кладовке, ожидая, пока она уйдёт. Мне потом здорово влетело…

Теперь этот аромат не про детство. Вот она передо мной. Больше не ранимая девчонка, а красивая взрослая девушка. А эта ваниль между нами — сладкий предвестник новой катастрофы

Глупо, что я это вспомнил.

— Держись, — пробурчал, накладывая пластырь, получалось криво.

И тут ещё одна вспышка: ей семь, мне девять. Она в платье с ромашками лезет за мячом на дерево, я дразнюсь, трясу ветку.

Падение, кровь на коленке, её рёв.

Пальцы дрожали, когда я криво лепил пластырь на её кровоточащую коленку, пытаясь быть героем.

— Теперь мы… типа… братья по крови.

Она всхлипнула, размазывая слёзы по щекам:

— Но братья — это мальчики!

— Ну и что! — я покраснел до ушей, швырнув в лужу камень. — Значит, ты первая девчонка-брат. Хватайся! — Ткнул мизинцем в её ладонь, как делал с пацанами во дворе. — Кто предаст — тому сразу в глаз!

Сейчас я уже не девятилетний мальчик. Но пальцы дрожат всё так же, когда прикасаюсь к её коже.

Чёрт, почему тут так жарко?

Её бедро под моей ладонью. Мягкое. Такое притягательное… Слишком близко.

Даня фыркнул с кровати. Ну и пусть.

Как вообще я оказался здесь — между её ног, на корточках, будто молюсь на неё? На эти длинные ноги в шортах, на кожу, которую хочется не лечить, а целовать.

— Спасибо, — она коснулась моей руки.

Я едва не зарычал от этого прикосновения.

Сгрести бы её в охапку, обнять крепко, уложить на кровать. И плевать, что Даня здесь. Пусть смотрит и мотает на ус, кому на самом деле она принадлежит.

Её рука такая тёплая и нежная коснулась моей щеки.

— У тебя губа разбита.

Я дёрнулся, будто током ударило. Не от боли. От того, как она смотрела. Как касалась.

Её палец скользнул по шраму под скулой. Помнит ли, как я его получил?

Она нежно подняла моё лицо за подбородок, начала тихонько капать перекись и дуть мне на губы.

Перекись холодком щипала разбитую губу, а её дыхание, тёплое и неровное, смешивалось с моим. Я чувствовал каждую молекулу воздуха между нами — липкую, заряженную.

Мы были так близко друг к другу, что мои фантазии не успевали за реакциями тела.

Я хотел её.

Всю.

Сейчас.

Насколько мне будет больно, если я прямо сейчас уложу Ви в постель и сомну её губы своими?

Она наклонилась ближе, прядь волос упала мне на запястье. Щекотно.

Её ресницы дрогнули, тени от них заплясали на скулах.

Какая же она красивая…

Кто я без неё? Просто воздух, пыль, бессмысленный звук.

В этот момент я осознал, насколько сильно скучал по ней, даже если не признавал этого вслух.

Не в какой-то конкретный момент, хотя и отдельные моменты грусти по ней у меня тоже случались. Чаще это ощущалось, как фантомная боль. Как если бы мне ампутировали часть сердца, и мозг годами пытался послать сигнал в пустоту.

У меня в груди была дыра, которую я старался заполнить чем попало: медалями с соревнований, которые звенели как консервные банки на ветру; сорванными поцелуями не тех девушек. Совсем не тех, пахнущих не той ванилью.

А ведь там, под рёбрами, раньше жила она. Девчонка в платье с ромашками, которая выросла теперь в эту незнакомку.

Красивую. Колючую. Нежную. И такую родную Ви.

— Не шевелись, — прошептала она, но сама задрожала, когда мои пальцы непроизвольно впились в её бёдра.

Через тонкую ткань шорт чувствовался жар кожи, а подушечкой большого пальца прощупывался ритм пульса.

Ещё немного и… Она закончила с моими ссадинами.

— Так-то лучше… — прошептала она, но шёпот сорвался, когда я будто бы случайно притянул её бёдра ближе к себе.

Замерла.

Я тоже.

Если Даня что-то скажет сейчас — он труп.

За окном бился о стекло мотылёк, и я вдруг представил, как мы с Викой — такие же глупые создания, летящие на огонь, что сами же и разожгли.

И я, кажется, готов сгореть.

Провёл подушечкой большого пальца по внутренней стороне её бедра. Она ахнула — и замерла. Зрачки расширились. Губы приоткрылись.

А я отметил, что не отстранилась, даже будто бы слегка выгнулась в моих