Право одной ночи - Кая Вереск

Сердце заколотилось так сильно, что я едва расслышала собственное дыхание. Значит, это правда. Не выдумка, не манипуляция отчаявшегося человека, а факт, зафиксированный чёрно-белой плёнкой: они действительно были друзьями. Одной командой. Одной семьёй, как выразился Павел Сергеевич.

Я пролистала оставшиеся фотографии — те же трое в разных местах, на разных стройках, однажды даже за праздничным столом, с поднятыми бокалами, — и с каждым снимком тяжесть в груди становилась невыносимее. Это не оставляло места для сомнений. Если они были так близки, если отец действительно доверял этим людям, — то его смерть не могла быть случайностью. А единственный из троих, кто до сих пор обладал властью, деньгами и мотивом скрывать правду, стоял сейчас передо мной каждое утро с чашкой кофе в руках, целовал меня по ночам, шептал моё фальшивое имя, будто оно что-то значило.

Я сфотографировала снимки, вернула папку на место и вышла из кабинета, с ощущением, будто внутри что-то окончательно оборвалось.

Он виновен — своими руками или чужими, не так уж важно. Отец узнал то, что могло его разоблачить, и поплатился за это жизнью.

Глава 30

Вернулся Князь к вечеру, и я, услышав его шаги в коридоре, застыла у окна своей комнаты, не зная, как встретить его после всего, что случилось накануне и что я обнаружила сегодня.

Он тихо постучал — впервые за всё время, что я жила в этом доме, — и, дождавшись моего короткого «войдите», остановился в дверях, будто не решаясь пройти дальше без моего разрешения.

— Мира, — произнёс он тихо, и в его голосе было что-то, чего я никогда прежде не слышала: неуверенность, почти мольба. — То, что случилось вчера… это была ошибка.

Я молча смотрела на человека, виновного в смерти отца, но извиняющегося лишь за вчерашнюю грубость — будто это было единственное, за что ему стоило просить прощения.

— Я не должен был, — продолжил он, делая шаг ближе. — Не должен был позволять себе срываться на тебе из-за собственного страха.

— Страха чего? — спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала — слишком много всего теперь скрывалось за этим внешним спокойствием.

Он долго молчал, и в этом молчании я увидела то, чего никогда не позволял себе показать прежде, — настоящую, неприкрытую уязвимость.

— Потерять то, к чему я не имел права привязываться, — сказал он наконец.

Внутри всё сжалось от отвращения к себе — за то, что даже теперь, после всего увиденного сегодня, его голос по-прежнему отзывался чем-то тёплым где-то под рёбрами.

Он подошёл ближе, и, когда его пальцы коснулись моего лица, я не отстранилась — хотя внутри всё кричало о предательстве.

Но именно в эту секунду, глядя в его тёмные, полные раскаяния глаза, я приняла решение.

Если я оттолкну его сейчас, если позволю недоверию проступить на моём лице, — я потеряю единственную возможность добраться до правды. А, если позволю ему поверить, что между нами по-прежнему всё, как было, — я получу то, чего не смогла найти ни в кабинете, ни в ежедневнике: его полное, безоговорочное доверие.

Это было хуже, чем, то, что я живу все эти недели под чужим именем. Теперь я предавала не только его, но и саму себя, превращая собственное тело в оружие.

— Прости меня, — прошептал он, наклоняясь ближе, и его губы коснулись моих — осторожно, будто спрашивая разрешения.

И я ответила.

Не потому что простила, а потому что каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение отныне становились частью плана, единственным доступным мне оружием против человека, который был сильнее меня во всём остальном.

Глава 31

Поцелуй быстро стал глубже, требовательнее, и я позволила себе утонуть в этом ощущении, зная, что чем убедительнее я сыграю свою роль, тем ближе окажусь к правде.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и я, вопреки всему, что кипело внутри — боли, ненависти, горькой тоски по тому теплу, которое, казалось, я потеряла безвозвратно, — прижалась к нему сильнее, чем когда-либо прежде. Может, потому что тело помнило то, что разум уже осудил. А может, потому что где-то в глубине, за всей этой ложью и расчётом, всё ещё жила крошечная, отчаянная часть меня, которая хотела, чтобы это оказалось неправдой — чтобы он оказался невиновен.

Он подхватил меня на руки, и я не сопротивлялась — только зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе.

Мои ноги обвивали его талию, пальцы путались в жёстких, чуть влажных после душа волосах, а губы не размыкались — мы целовались так, будто пытались выпить друг друга до дна.

Спальня встретила нас прохладой и полумраком. Князь опустил меня на край кровати, и матрас прогнулся под нашей тяжестью. Он выпрямился, глядя сверху вниз, и в его глазах горело то самое пламя, которое я когда-то боялась, а теперь — теперь оно вызывало во мне яростную, почти болезненную жажду.

Его пальцы легли на край моей блузки — и рванули в стороны с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу, как градины. Я ахнула, застигнутая врасплох этой грубой, почти животной нетерпеливостью. Тонкая ткань разошлась с треском, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера.

— Прости, — выдохнул он хрипло, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Только голод.

— Не извиняйся, — ответила я, и мой голос прозвучал ниже обычного, наполненный тем же нетерпением, что снедало его. — Продолжай.

Его глаза вспыхнули — тёмным, опасным огнём, — и в следующую секунду его пальцы уже сминали остатки блузки, стягивая её с моих плеч. Ткань трещала, но ему было всё равно. Мне тоже. Я подалась вперёд, помогая ему избавиться от неё, и наши губы снова встретились — в поцелуе, который больше напоминал схватку, чем нежность.

Он стащил блузку окончательно, отбросил в сторону, и его ладони легли на мою обнажённую спину — горячие, требовательные, притягивающие ближе. Я выгнулась навстречу, и с моих губ сорвался стон, который я не пыталась сдержать. Сегодня я не хотела сдерживаться.

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он, и его губы скользнули по моей шее, по плечу, по ключице, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера и справились с ней за секунду, резко, уверенно, будто он уже знал моё тело наизусть.

Глава 32

Он опустился на колени. Это движение