Право одной ночи - Кая Вереск

— от высоты его роста до смиренной позы у моих ног — заставило сердце пропустить удар. Его ладони легли на мои колени, мягко, но настойчиво раздвигая их. Юбка задралась сама собой, открывая кружево трусиков, уже влажных.

Губы Князя коснулись внутренней стороны моего бедра — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы напряглись сами собой. Он целовал дорожку вверх, не торопясь, смакуя каждый миллиметр, и дыхание его становилось всё более горячим, всё более рваным.

Я за прокинула голову, и темнота спальни поплыла перед глазами, теряя очертания. Всё моё существо сосредоточилось в одной точке — там, где его пальцы уже отодвигали влажное кружево в сторону. Первый укол наслаждения был почти невыносим. Его язык — горячий, влажный — прошёлся от входа до клитора, одним медленным, тягучим движением. С губ сорвался всхлип, и я закусила костяшку собственного пальца, лишь бы не закричать.

— Не сдерживайся, — шепнул он, не отрываясь от своего занятия. — Я хочу слышать тебя.

Язык обвёл клитор — раз, другой, третий, описывая круги, пока этот набухший, пульсирующий бутон не превратился в единственную точку вселенной. А потом губы сомкнулись вокруг него, и Князь начал посасывать — мягко, ритмично.

Мои бёдра дёрнулись ему навстречу сами собой. Пальцы вцепились в простыню, комкая дорогой египетский хлопок. Каждое движение его губ, каждый поворот языка отдавались во мне судорогой, поднимающейся откуда-то из глубины живота к горлу, перехватывая дыхание.

Он ввёл в меня палец — средний, длинный, — и я вскрикнула.

— Боже... — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Добавился второй палец. Растяжение было сладким, почти болезненным, но его губы продолжали работать над клитором, и боль растворялась в удовольствии.

Мои бёдра начали двигаться сами, задавая ритм, насаживаясь на его пальцы, пока с губ не сорвалось то, чего он ждал:

— Пожалуйста... я хочу большего... пожалуйста...

Он поднял голову. Его подбородок блестел от моей влаги, а в глазах плескалось торжество — тёмное, голодное, почти пугающее.

— Большего? — переспросил он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.

— Тебя, — выдохнула я, забыв про гордость, про план, про всё на свете. — Я хочу тебя внутри. Сейчас.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня когда-то кровь стыла в жилах, а теперь закипала, — и поднялся. Его движения были плавными, хищными, а взгляд не отпускал моего ни на секунду, пока он расстёгивал ремень, освобождался от брюк, от боксеров.

Его член — твёрдый, возбуждённый, с блестящей от смазки головкой — упёрся мне в живот, когда он навис надо мной. Я почувствовала его вес, его жар, его пульсацию, и внутри всё сжалось в предвкушении.

Он вошёл медленно — так медленно, что я ощутила каждую вену, каждую грань, каждый сантиметр, растягивающий меня изнутри. Мои стенки сжались вокруг него, и из горла вырвался стон — низкий, гортанный, полный чистой, ничем не замутнённой похоти.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась.

Наши взгляды встретились, и в этот миг всё остальное перестало существовать. Не было ни мести, ни лжи, ни прошлого — только он, заполняющий меня до предела, и ритм, который он задал, — глубокий, мощный, выбивающий воздух из лёгких.

Его бёдра двигались с размеренностью метронома, и каждый толчок отдавался во мне волной, поднимающейся от лона к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Я обхватила его плечи, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы, за которые не извинялась.

Он перевернулся на спину, увлекая меня за собой, и я оказалась сверху — распластанная на его груди, с его членом всё ещё внутри. Ладони легли на мои бёдра, задавая ритм, но теперь я была главной.

Мои бёдра задвигались сами — сначала неуверенно, потом всё быстрее, находя тот самый угол, при котором головка упиралась в заветную точку внутри. Грудь подпрыгивала в такт движениям, волосы рассыпались по плечам, и я чувствовала себя богиней — дикой, необузданной, берущей то, что принадлежало мне по праву.

Его пальцы впились в мои ягодицы, направляя, ускоряя, а большой палец одной руки лёг на клитор и начал выписывать круги — резкие, точные.

Оргазм настиг меня внезапно — не волной, а взрывом. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, и внутренние мышцы сжались вокруг его члена с силой, которая вырвала из его груди ответный стон — хриплый, сдавленный, полный экстаза.

Я рухнула на него, чувствуя, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячими толчками. Наши сердца колотились в унисон, дыхание смешивалось, а кожа была скользкой от пота.

Эта ночь была совсем не похожа на первую. Тогда в наших движениях была нежность, открытие, медленное, робкое доверие друг другу. Теперь же в каждом прикосновении горела лихорадочная, почти отчаянная жадность — с его стороны как попытка искупления, с моей — как единственный способ заглушить крик, разрывавший меня изнутри. Я целовала его так, будто хотела одновременно и удержать, и уничтожить. Впивалась ногтями в его спину, оставляя следы, которые, быть может, были единственной правдой в этой ночи, полной лжи. Каждый его стон отзывался во мне странной, горькой смесью торжества и муки — будто я мстила ему этой же самой близостью, которую он когда-то использовал, чтобы держать меня рядом.

Когда всё закончилось и он уснул, уткнувшись лицом в моё плечо, тяжело и ровно дыша, я лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Я не знала, кого оплакиваю сильнее: отца, чья смерть наконец обрела имя убийцы, или себя саму — ту наивную женщину, что ещё несколько дней назад поверила, будто может быть счастлива с человеком, которого изначально пришла уничтожить.

Глава 33

Утро выдалось непривычно тихим — то самое затишье перед бурей. Князь ушёл рано, оставив короткую записку на подушке: «Вернусь к вечеру. Прости за вчерашнее». Я перечитала эти несколько слов трижды, пытаясь понять, извиняется ли он за сцену в кабинете или за прошедшую ночь — но так и не нашла ответа, который бы меня удовлетворил.

Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — саднящее тепло на коже, следы, оставленные моими же ногтями на его спине, тяжесть его руки на моей талии, когда он наконец уснул. А разум упрямо возвращался к фотографиям, спрятанным в телефоне, к словам Павла Сергеевича, к холодному, отрезвляющему выводу, к которому я пришла накануне: он виновен. Каким бы нежным ни было прикосновение его губ, каким бы искренним ни казалось раскаяние в глазах, — ничего из этого не могло стереть того, что я знала