Замуж не Напасть, Но… - Наталья Шевцова

— Милдред! — в отчаянии воскликнул Микаэль. — Я знаю, что этому нет оправдания! Мне нет оправдания! Но я клянусь тебе, это был один единственный раз! Я был не в себе! Это был период моего перерождения! Я не хотел! Я отказывался, сколько мог! Я пытался заморить себя голодом! Но голод оказался сильнее меня! Ты не представляешь, как мне жаль… Как я ненавижу себя за это! Я не ищу себе оправданий, я… я просто плачу за свои грехи каждый чертов день! Поверь мне, я больше никогда… — он запнулся от переполнявших его эмоций.

Несмотря на то, что Микаэль и Милдред не успели до конца произнести связующее их души заклинание, вампир всё же сумел проникнуть в сознание демона вслед за девушкой. Увидев, что именно показывает Ваас его любимой, Сторм дал себе слово не вмешиваться до тех пор, пока основанная на реальных исторических событиях кинолента будет оставаться — «документальной», а документальность — достоверной, с какой точки обзора её не подай. Микаэль прекрасно понимал, какова цель Вааса. Не менее, хорошо он также понимал и то, что ему нечего противопоставить правде. Единственное, что он мог — это дополнить правду. Объяснить, почему он поступил так, а не иначе. По этой причине, пока ему нечего было добавить, нечего было сказать в свою защиту, он молчал.

— Я не прошу тебя понять! И тем более простить меня! Мне нет прощения! Я просто… Просто я не знал! Когда Джил рассказывала мне, как это хорошо вечно жить и вечно любить, она «забыла», — он горько вздохнул, — предупредить меня, чем я должен будут заплатить за бессмертие. Нет, конечно же, я знал о том, что мне придется потреблять кровь, но я… Клянусь, я не знал, что для того, чтобы истинно переродиться мне обязательно нужно будет испить, по крайней мере, одного смертного досуха. В своих мечтах, я — наивный идиот, представлял, что умру и возрожусь для вечной жизни в объятиях любимой! Ну чем не прямое и гарантированное попадание в рай? А-а? — Микаэль печально-горько хохотнул. — Да, я предал свою жену и детей! Предал — в самом ужасном, в самом непростительном смысле этого слова. Но что касается этой малышки, я всё же хочу объяснить. Ты позволишь мне объяснить?

Наблюдающая в этот момент за сценой того, как вполне довольный жизнью вампир соблазнял одну из девиц, чтобы та позволила ему напиться своей крови, Милдред промолчала. И Микаэль воспринял это как знак, что он может продолжать.

Милдред же наблюдая затем, как губы вампира скользят вдоль шеи девицы, которой он при этом нашептывает о том, что она его жизнь. И как сладострастно она вздыхает, как доверчиво она прижимается к его груди. И какими глазами она смотрит на него. И испытывала острую жалость… Нет, не к девице, а… к себе.

Она смотрела в затуманенные страстью глаза вампира, в эту очерченную черной полоской ресниц красоту цвета июльского полуденного неба. И понимала, что, несмотря на всё только что ею увиденное, она искренне хочет верить, что эта девочка — стала его единственной жертвой за семьсот лет.

— Понимаешь, когда вампир начинает меняться, — между тем продолжал свою исповедь вампир, — то прежде всего, он меняется не внешне, а внутренне, с каждым днем то, что он ощущает и чувствует, все меньше и меньше напоминает ощущения и эмоции, которые он воспринимал как норму, когда был человеком. Внешне, разумеется, я тоже изменился, но настолько незначительно, что хорошо знающий меня человек был бы не способен однозначно отследить и характеризовать произошедшие во мне перемены. Единственное, что он, возможно бы, заметил, что я стал будто бы ярче и впечатляюще-блистательней на вид, — Микаэль иронично хмыкнул.

Первые несколько недель мои глаза, ещё не привыкшие воспринимать потрясающее по своему разнообразию и яркости буйство красок, беспрестанно болели и слезились. Голова раскалывалась на тысячи осколков и гудела от слишком громких, звонких, шипящих, скрипящих, скрежещущих звуков, потому что я слышал их все, но не мог отделить друг от друга. И на фоне этого я ещё и испытывал постоянный, изнуряющий голод, который нельзя было утолить ничем, кроме как человеческой кровью. Голод, который испытывал не столько я, сколько каждая клеточка моего существа. Я не просто жаждал, я грезил теплой, живой, всё еще пульсирующей кровью, которая бы согрела меня, избавила от вымораживающего изнутри могильного холода, который секунда за секундой, день за днем — превращал меня в ходячего мертвеца. Я откуда-то знал, что единственное, что вновь вернёт меня в лоно «живых», единственное, что вернёт мне наслаждение жизнью — это кровь. Кровь, которую я, словно из родника, смогу испить из артерии всё ещё живого человека.

— Я чувствовал, как я усыхаю. Я видел, как я усыхаю. Видел, как истончается и становится всё суше и суше моя кожа. Как выпадают мои волосы. Как тускнеют глаза. И все же я держался. Не поддавался ни на уговоры, ни на мольбы, ни на истерики Джулианы. Да я оказался недостаточно верным мужем, хорошим отцом или богобоязненным, чтобы не соблазниться обещаниями вечной жизни, и всё же я был достаточно человеком, чтобы категорически отказаться отнять человеческую жизнь. Я знал, что умираю, но меня это не волновало. Я не боялся окончательной и бесповоротной смерти, я боялся окончательно и бесповоротно потерять себя.

Вот только моя окончательная и бесповоротная смерть не входила в планы Джулианы. И снова моей роковой ошибкой стали невежество и идиотизм. Возможно, кто-нибудь другой на моём месте и задался бы вопросом, почему спустя два месяца голодного пайка он всё ещё жив, но не я. Точнее, вопросом-то я задался, но вместо того, чтобы заподозрить очевидное, я придумал себе сказочку о божественном наказании. Я видел себя мучеником, которого за его многочисленные грехи Бог наказал нескончаемыми танталовыми[10] муками. Параллель между мной и Танталом казалась мне тогда более чем очевидной, ведь и я, подобно древнегреческому царю оказался слишком обласкан божественным благословением и точно также как он возгордился и поставил себя выше Бога.

Впрочем, я отвлекся, хотя прежде чем, я продолжу, я хочу, чтобы ты мне поверила, невзирая на всё то, что тебе сейчас продолжает показывать Ваас, все эти отвратительные кровавые сцены, я клянусь тебе, эта девочка — она стала моей единственной жертвой. Ни одно другое человеческое существо — я больше не лишил жизни. И эта девочка, которую я убил… — он судорожно вздохнул. — Если бы Джил не подмешивала мне