Платиновый Достал! - Мира Грозова

— Из-за него?

— Из-за себя.

Парень пожал плечами и ушёл.

— Зачем ты так? — спросил Демид.

— Что — так?

— Отшила его.

— Он нормальный парень. Не заслужил быть подставным, чтобы ты меня ревновал.

— Я не ревную.

— Врёшь. Ты побелел, когда он подошёл.

Она пошла дальше. Он — за ней.

--

Ксения перегородила дорогу.

— Громова, ты сегодня без штукатурки. Решила не прихорашиваться? Или Ветров больше не платит?

— Ксения, я тебя услышала. Ты считаешь, что я нищая и безвкусная. Это было остроумно в первый раз. Сейчас — скучно. Придумай что-нибудь новое.

— Ты… как ты смеешь…

— Легко. А теперь посторонись, ты загораживаешь проход.

Ксения что-то прошипела, но отошла.

— Ты жёсткая, — сказал Демид.

— Я уставшая. Это разные вещи.

--

Вечером Ари сидела в библиотеке. Демид пришёл через час, сел напротив.

— Ты какой-то нервный, — сказала она, не поднимая головы.

— Я в порядке.

— Ты так же говорил, когда трахнул Лилю.

Он побледнел.

— Не напоминай.

— А я хочу напоминать. Ты, кажется, забыл.

— Я не забыл. Я каждую ночь просыпаюсь и думаю об этом.

— И что ты думаешь?

— Что я мудак.

— Это не мысль. Это факт.

Он посмотрел на часы.

— Ты пятый раз смотришь на часы за полчаса, — сказала Ари.

— Шестой.

— Зачем?

— Чтобы ты заметила, что я нервничаю.

— Заметили. И что?

— У меня встреча с юристом через час. Я хочу отделиться отца.

Ари положила ручку.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что собираешься лишить себя наследства? Отказаться от всего? От денег, от связей, от будущего, которое он для тебя построил?

— Не отказываюсь. Отделяюсь. Чтобы он не мог через меня давить на тебя.

— Демид, это безумие. Ты не должен ничего делать ради меня. Я не просила. Я вообще не просила, чтобы ты что-то для меня делал.

— А ради себя? Ты не подумала об этом? Я устал быть тем, кем меня хочет видеть отец. Устал от его контроля, от его денег, от его «ты должен». Я хочу быть тем, кто я есть. И я хочу быть с тобой. Не с его одобрения. Не с его благословения. Сам.

— Даже если я не прощу?

— Даже если ты не простишь. Потому что тогда я хотя бы буду знать, что я пытался. Что я не остался в стороне, пока всё рушилось. Что я не просто смотрел, как ты уходишь.

— А если я прощу?

— Тогда мы начнём сначала.

— С чистого листа?

— С чистого листа. Без старых обид. Без недоверия. С нуля. Только ты и я.

Она смотрела на него долго. Потом отвела взгляд.

— Иди. Не опаздывай.

— Идём со мной.

— Нет. Это твоё дело. Твоё. Не наше.

— Ари…

— Я сказала — нет. Иди.

Он не спорил. Встал, взял куртку, вышел.

--

Ари осталась одна. Сидела, смотрела в одну точку. Потом достала из-под ворота золотую цепочку со звездой. Покрутила в пальцах.

«Я носила её, потому что хотела верить. Потому что он подарил. Потому что звезда — это Астрея, это то место, где мы встретились, где он впервые на меня посмотрел. Но я не могу носить твои подарки, пока не прощу. Пока не решу. Пока не пойму, смогу ли я смотреть на эту звезду и не вспоминать, что ты трахал другую».

Она сняла цепочку, положила на стол. Посидела ещё. Потом убрала в карман. Не выбросила. Не смогла. Просто спрятала.

--

Он вернулся через два часа. Села рядом.

— Ну как? — спросила Ари.

— Всё нормально. Юрист сказал, что шансы есть. Нужно собрать документы, подать заявление, подождать решения суда. Месяца два-три.

— Это быстро?

— Для таких дел — очень. Он хорошо подготовлен. Я ему заплатил.

— Сколько?

— Не важно.

— Важно. Ты тратишь деньги из-за меня.

— Я трачу деньги из-за себя. Потому что хочу быть свободным. Не от тебя — от него.

— Ты рад?

— Не знаю. Странно себя чувствую. Как будто я перерезаю пуповину. С одной стороны — страшно. С другой — легко. Впервые в жизни.

— Демид.

— Да?

— Спасибо. Не за то, что ты говоришь. За то, что пытаешься. Хотя бы пытаешься. Это больше, чем многие делают.

— Это мало.

— Но что-то.

Она встала.

— Пойдём.

— Куда?

— Гулять. Надоело в этих стенах.

--

На улице шёл снег. Первый в этом году. Пушистый, белый, тихий.

— Смотри, — сказал Ари. — Настоящий снег.

— А бывает ненастоящий?

— В Астрее — бывает. Искусственный, пластиковый. Который не тает. Как всё здесь. Как эти статуи, как мраморные полы, как этот блеск без души.

— А я?

— Ты? — она повернулась к нему. — Ты такой же ненастоящий, когда врёшь. Когда прячешься за своей наглостью, за своим браслетом, за своим «я мажор, мне всё можно». И очень настоящий, когда говоришь правду. Когда смотришь в глаза. Когда молчишь, потому что боишься, что слова всё испортят.

— Я буду говорить правду.

— Докажи. Скажи, чего ты боишься. По-настоящему. Не один пункт — всё, что внутри.

Он помолчал. Долго.

— Я боюсь, что ты уйдёшь. Не в Челябинск — вообще из моей жизни. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не стою твоих слёз. Что ты перестанешь думать о мне. Что я стану для тебя просто ошибкой, о которой ты вспоминаешь с усмешкой. И мне это страшнее, чем любые угрозы отца.

— А я боюсь, что ты останешься и будешь мучить меня своим присутствием. Что я никогда не смогу тебя забыть, но и не смогу доверять тебе. И проживу так всю жизнь — рядом, но не с тобой.

— Жестокая.

— Правдивая.

Она поёжилась.

— Холодно.

— Идём ко мне. Есть кофе. Лучше, чем в «Астере».

— Ты меня заманиваешь?

— Просто предлагаю. Устал пить кофе в кафе, где на тебя смотрят. И я устал. И я замёрз. И я не хочу тебя никуда отпускать. Но это уже не заманивание, это честность.

— Ладно. Но без намёков.

— Никаких намёков.

--

У него в комнате было тепло. Пахло мятой и табаком. Он сварил кофе в турке — первый раз у него получилось не горько и без гущи.

— Ты научился, — заметила Ари.

— Ради тебя. Практиковался, когда ты не смотрела.

— Сентиментальный.

— Бываю.

Она села на диван, накрылась пледом. Пила кофе, смотрела в окно. Снег всё падал, укрывая землю белым, чистым, новым. Ей хотелось закрыть глаза и забыть всё, что было — и плохое, и хорошее. Начать с нуля. Как этот снег.

— Демид.

— Да?

— Я сняла звезду.

— Я заметил. Ты её убрала?

— В карман. Не выбросила. Просто… не могу носить. Пока не пойму, простила или нет.

— А когда поймёшь?