Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Это совсем ничего не доказывает. — Я свешиваю с кровати босые ноги и, взглянув на дисплей телефона ужасаюсь: — Одиннадцать! Бли-и-ин…

«Тебе подозрительно хорошо спалось в постели того, кого ты считаешь единственным подозреваемым!» — Ри жизнерадостно хихикает, совершенно не разделяя моих переживаний.

— Он не единственный. — Когда ноги касаются прохладного пола, я ёжусь. Не стоило так резко вставать и выбираться из-под тёплого одеяла. — Ещё я подозреваю Алексея Мартыненко. По статистике в восьмидесяти процентов случаев в убийствах женщин виновны их партнеры.

«Вот только я не была с ним знакома, а убийца у нас с Власовой один и тот же».

— Ты уверена? — переспрашиваю я, потому что от Рины редко можно дождаться какой-нибудь подсказки.

Мои догадки — одно, а её наводки — совсем другое. Сестра точно знает, кто убийца, но почему-то не говорит. Вот и сейчас, Ри не отвечает на мой вопрос и исчезает на какое-то время, а я — выбираюсь из спальни, направляясь на кухню. Там пахнет свежим кофе, поджаренным в электрогриле хлебом, и осенью — не то из приоткрытого окна, не то от Семёнова, который возвышается у плиты, что-то мурлыча себе под нос.

— Доброе утро, Мальвина, — произносит он, не оборачиваясь. — Ты рано.

На Косте одни только спортивные штаны, да и те болтаются на бедрах, позволяя по достоинству оценить мышцы спины и красивый переход от широких плеч к узкой талии с ямочками. Вспомнив о рассказах Светочки, отворачиваюсь и ворчу:

— Поздно. Я планировала кое-что успеть до работы. — Широко зевая, опускаюсь на стул и расчёсываю спутавшиеся за ночь волосы пальцами. Крысиная клетка переехала на подоконник и Шу в ней лениво грызёт миндальный орех от печенья. — А где Савелий?

— Уехал домой. Я — тот тип отцов, которые, как карета Золушки, с рассветом превращаются в тыквы.

«У Семенова был всего один вечер на общение с сыном, а он потратил его на помощь тебе», — стыдит меня Ри, но непохоже, чтобы сам Семенов переживал по этому поводу.

Костя из тех, для кого работа — это жизнь, а жизнь — работа. Ещё, может быть, спортзал так же важен. Всё остальное — вторично. Светочка зря хлопает перед ним ресницами. Она не видела, с каким интересом Семенов разглядывал труп с ножом в глазнице. Не видела улыбку, с которой он хвастается раскрытым делом. Не видела, с каким уважением смотрят на него парни из его отдела. Они — его настоящая семья. Другая ему не нужна. Поэтому Костя и не женится никогда, сколько бы побед на любовном фронте ему ни приписывали сплетни.

— Ты обещал вызвать электрика и потолочника, — прикрывая рукой новый зевок, напоминаю я.

— Обещал. — Костя кивает и, накрывает крышкой сковороду. — Оба скоро приедут. Как раз позавтракаешь и немного подобреешь, Мальвина. Ты вообще улыбаешься когда-нибудь?

— Не вижу необходимости, — отвечаю я с кривоватой усмешкой, прежде чем отправиться умываться и чистить зубы.

Завтраком оказывается яичница-болтунья, красиво сложенная пополам и разрезанная на ровные треугольники, каждый из которых посыпан зеленью. Консистенция и вкус не уступают тем, что подают в ресторанах папиной сети. Это заставляет взглянуть на Семёнова с интересом:

— Ты зря прибеднялся насчёт своих кулинарных талантов.

— Не зря, Мальвина, и я не прибеднялся. — Смеясь, он признаётся: — Просто, когда много лет готовишь одно и то же блюдо, учишься доводить его до идеала. Но я не умею нормально разбивать яйца для обычной яичницы, при варке перевариваю или недовариваю их, а омлет получается резиновым.

Улыбка у Семенова очень заразительная. Я, наверное, улыбнулась бы в ответ, если бы умела. Утро и вкусный завтрак добавляют Косте привлекательности в моих глазах. Солнце золотит его волосы и скулы, а в серо-голубых глазах сверкают веселые искорки.

В девятнадцатом веке у врача-психиатра по фамилии Ломброзо была теория, что все преступники имеют врожденные физические дефекты[1]. Если Семенов и убийца, то он — внешне идеально-пропорциональный — исключение из этой теории. Заметив мой внезапный интерес, Костя хмурится так, словно умет читать мысли, но тут же интересуется:

— Чай, или кофе?

— Кофе. — Вообще-то кофе я не люблю, но без него нормально проснуться по утрам не получается. — С молоком. И ложкой мёда, если у тебя есть.

Через пару минут большая кружка уже стоит передо мной, источая полупрозрачный пар. Я успеваю выпить половину, прежде чем приезжают потолочник с электриком. Приходится накинуть куртку прямо на пижаму и, вместе с кружкой отправиться к себе.

В квартире прохлада и полумрак. Я застёгиваю норфолк на все пуговицы и грею руки о тёплую кружку. На то, чтобы откачать скопившуюся под потолком воду уходит не больше получаса, но электрик хмурится и недовольно качает головой:

— Проводка не просто отсыревшая, а ещё и старая, кажется.

— И что вы предлагаете? — с надеждой интересуюсь я.

Ри научила меня, что у каждой проблемы есть решение, иногда даже несколько. Отправившись ночевать к Семенову, я вчера решила её нестандартно, но уверена, что есть и другие, менее радикальные варианты.

— В идеале — просушить и заменить. — Электрик задумчиво чешет затылок крестовой отвёрткой.

— Бли-и-ин… — тяну я. — Получается, починить сегодня — вообще никак нельзя?

— Я могу, конечно, заменить перегоревшие предохранители, но это рискованно. Электричество — вещь опасная. Замкнёт, будет пожар, проблем потом не оберетесь…

Это я и без него понимаю, но не будучи собственником, решение о замене проводки принимать не могу. А хозяйка квартиры мне так и не перезвонила. Остаётся только снять новое жилье где-нибудь неподалёку и переехать, пока выходные. Переезд явно займёт немало времени и это расстраивает настолько, что я на пару мгновений прикрываю веки и стараюсь привести в норму дыхание.

— Что случилось, Мальвина? — Семенов входит в квартиру, пользуясь незапертой после ухода электрика дверью.

— Ничего, — вздыхаю я и добавляю: — Хорошего ничего. Проводку нужно сушить, а потом менять. А мне, кажется — переезжать.

Мысленно я уже представляю всю связанную с переездом волокиту и нервотрепку. Звонки по объявлениям, просмотры, муки выбора и сборы вещей. Дыхание учащается, и я зажмуриваюсь.

— Стоп, Мальвина, ты что собралась расплакаться? — удивляется Костя, о присутствии которого я,