Одно лето - Анна Эйч

Раскудрявый, синеглазый ходит, бродит под окном.

Мне девчонки рассказали все истории о нём.

Различаю тонкий вокал и поворачиваю голову обратно к морю. Эффектный поджог был лишь отвлекающим манёвром, чтобы спустить на воду огромный плот, служащий сейчас сценой. По периметру он украшен мхом и всё теми же полевыми цветами; у каждого угла стоит горящий факел, освещающий происходящее. Посередине стоит вокалистка в развевающемся белом платье славянской невесты с бесконечно длинной косой, а рядом с ней — Кира.

Я сижу и всё мечтаю про себя и про яво.

Ох, уж и сама не знаю, сердце бьётся от чего?

Кира сопровождает вокал аккуратным контемпом, выгибается, обыгрывает слова движениями, коммуницирует с вокалисткой, которая также делает отдельные движения с ней.

Все уже повернули головы и завороженно наблюдают за происходящим; вокалистка подбирается к куплету, и как только она произносит первое слово, в силу вступает магия. Звучание меняется, вокал звучит в современной техно-обработке, и из воды, словно лешие из русских сказок, появляется остальная труппа. На них асимметричные купальники с нашитым мхом и травой в хаотичных местах, они поют припев и пронзают зал холодным взглядом.

Одного, одного попрошу я у яво:

Чтоб меня одну любил и всё — и больше никого.

По телу бегут мурашки; ещё никогда я не верил всему, что происходит на сцене, настолько сильно. Этот гипнотический трек действует на меня как приворот; вообще всё кажется направленным только на меня одного. Я ловлю взгляд Киры, и её слова «чтоб меня одну любил» сводят с ума окончательно. В этот момент она выглядит как самая настоящая ведьма — прекрасная и опасная; она заковывает моё сознание, приказывает подчиниться, заговаривает моё тело хотеть только её.

— Я пойду освежусь, — сообщаю Алисе, которая завороженно кивает, не отрывая взгляда от представления.

Отойдя от толпы и происходящего у берега шабаша, направляюсь к бару взять две бутылки воды. Одну я выливаю себе на голову, а вторую внутрь. Представление постепенно перетекает в следующий номер, вокалистка перестаёт быть злобной ведьмой и поёт более жизнеутверждающе, зрители подпевают и начинают танцевать.

А я, пользуясь случаем, отхожу в сторону, выхожу за пределы горящих по периметру бара факелов и направляюсь к большому камню, стоящему у берега. Там можно побыть одному и по возможности окунуться в море, чтобы прогнать дурманящее воздействие травяного напитка и коллективного гипноза, который красиво завернули в сценический номер.

Я снимаю рубашку и присаживаюсь, чтобы зачерпнуть холодной воды и ещё раз освежить лицо и шею. Не помогает.

— Я его ничуть не хуже, ох, да серые глаза…

Сначала я думаю, что мне померещилось, эта песня засела в голове как заезженная пластинка, но это, к сожалению, не так. Глупо, но я бы предпочёл, чтобы это были галлюцинации, чем то, что открылось моему взору, когда я пошёл на голос и заглянул за камень.

Обнажённая Кира тихо напевает себе под нос, избавляясь от мокрого лифа сценического костюма, оставаясь только в набедренной повязке из ткани, имитирующей траву разной длины.

Она подносит руки к голове и снимает накладную длинную косу, после распускает волосы и нежно массирует кожу головы, издавая лёгкий стон. И я всё это вижу, наблюдаю как озабоченный, облизываю взглядом соблазнительные изгибы и кайфую от её стонов, не имеющих ничего общего с сексуальным контекстом, но моему телу этого не объяснишь.

Я делаю шаг назад и облокачиваюсь на камень спиной с другой стороны, сжимаю веки и для надёжности придавливаю ладонями, чтобы развидеть эту картину, привести в порядок дыхание и разгорячённую кровь в жилах. Свалить отсюда пока не поздно.

— Нравится то, что ты видишь?

Её голос ощущается как неожиданный клинок в спину, меня поймали с поличным, но вместо того чтобы извиниться и свалить, я поворачиваюсь и продолжаю пялиться на её обнажённую спину:

— Я видел слишком много обнажённых женщин, твоё тело ничем не примечательно.

— О-о, у нас тут искушённый гурман? — тянет она и поворачивается ко мне лицом, при свете луны я отчётливо вижу её возбуждённые соски, торчащие как острые пики, ладони закололо от желания прикоснуться к ним, а ещё лучше — почувствовать их у себя на груди, царапающими кожу каждый раз, когда я буду входить в неё.

Не буду! Не буду я в неё входить!

— Эй, мачо, мои глаза выше.

— Решил дать шанс твоей груди меня удивить.

— Дай угадаю, видел и посимпатичнее, — она нарочно выпячивает её сильнее и делает шаг навстречу, абсолютно голая ведёт себя так, будто это я здесь в уязвимом положении.

— Видел, — челюсти сжимаются от злости на самого себя. Какого хрена меня так ведёт от её присутствия. Обычная стройная баба, таких у меня было миллион, но члену не объяснить, что мы не ищем сейчас секса, и точно не с ней.

— Что означает? — она кивает на моё левое плечо, забитое замысловатыми татуировками.

— Не знаю, набил по пьяни, — бросаю всё так же стоя без движения.

Не смей её касаться. Не приближайся, на хрен, ни на, сука, миллиметр!

Кира довольно поворачивается спиной и, собрав волосы, показывает свой затылок:

— Я тоже — смотри. Сделала, когда была во Вьетнаме, хрен пойми, что она означает, — она откидывает волосы и показывает мне татуировку в виде иероглифов, тянущихся от шеи и до самой поясницы. — Прикинь, там может быть написано что угодно: от философской фразы до, скажем, «трахни меня».

Сука!

Кира поворачивает голову и бросает хитрую многозначительную улыбку. Она очень хорошо знает, что делает.

Фил, возьми себя в руки и уйди, прямо сейчас.

Прямо. Блять. Сейчас.

И я взял в руки, только не себя, а её бёдра и резко притянул к себе. От неожиданности она ахает, и все мои инстинкты начинают читать её как самую желанную добычу. Прижимаю её попку к своему стояку и пробираюсь под зелёный балахон рукой, нащупываю ткань бикини и ныряю под него.

— Да, ты определённо знаешь, что ищешь, охотник, — пропевает она, откидывая голову мне на плечо.

— Заткнись, — цежу сквозь зубы.

— Не любишь разговоры?

О чём бы я её ни попросил — сделает с точностью наоборот, я усвоил урок, и чтобы сбить с неё спесь, резко вонзаю два пальца.

Кира едва слышно вскрикивает, а я сильнее сдавливаю бугорок между ног. Достаю и снова вонзаю пальцы, забирая ещё один сладкий стон. А потом — использую её плечо как собственный кляп, потому что сам готов кричать как