Волчья ягодка - Виктория Рогозина

class="p1">Слёзы брызнули внезапно, горячие, злые. Я стала бить его кулаками, беспорядочно, по груди, по плечам — но это всё равно что колотить по стене. Феликс стоял, не двигаясь, с лёгким недоумением, будто не понимал, что происходит.

— Ты… ты не имел права! — выкрикнула я, захлёбываясь рыданиями. — Не смел!

Голос сорвался на хрип. Я икала, не могла отдышаться, слёзы лились ручьём. В груди всё сжималось, будто от судороги.

— Это должен был быть человек, которого я полюблю, понимаешь?! — я почти кричала, слова рвались изнутри, с болью. — Не ты!

Феликс чуть отступил — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Но не настолько, чтобы отпустить. Я рванулась вперёд и со всей силы толкнула его в грудь. Он шагнул назад, не потому что я сильная — просто позволил.

— Я ненавижу тебя! — выкрикнула я, и от собственного голоса по спине пробежали мурашки.

Я развернулась и вылетела из раздевалки. В коридоре столкнулась с кем-то — кто-то вскрикнул, схватил меня за руку, но я вырвалась, не глядя. Всё плыло перед глазами.

Бежала, не разбирая дороги. Сквозь рев толпы, через свет прожекторов, по ступеням, к выходу, к улице. Воздух резал лёгкие, дыхание сбивалось. Я не стеснялась слёз — пускай все видят, мне всё равно.

Бежала, пока город не растворился в огнях и шуме, пока сердце не превратилось в гулкий колокол.

Наплевать.

На него. На этот вечер. На всё.

Глава 19

Я лежала, укутавшись в одеяло, как в спасительный кокон, но даже оно не могло спрятать меня от боли. Слёзы текли бесконечно, душили, разрывали грудь, вырывались наружу рыданиями — громкими, отчаянными, как у ребёнка. Казалось, лёгкие вот-вот лопнут от усилий. Я пыталась съёжиться, свернуться, стать меньше, исчезнуть. Хотелось, чтобы весь этот день оказался просто дурным сном, чтобы можно было проснуться — и ничего не было.

Щёлкнул замок. Я вздрогнула, даже не успев вытереть слёзы. Шаги — медленные, уверенные, чёткие. Шорох пакета. Тишина — густая, тяжелая. Его присутствие я бы узнала из тысячи: воздух будто сжался, стал плотным, густым, пропитанным его энергией. Ладонь Феликса легла мне на спину — горячая, тяжёлая, властная.

— Давай поговорим, — сказал он спокойно, почти без эмоций.

Я резко вскочила, сдёрнув одеяло, отшатнулась и сбросила его руку, словно обожглась.

— Нам не о чем разговаривать! — голос дрогнул, сорвавшись на крик. — Ты слышишь только себя, только свои желания!

Слёзы мешали дышать, слова рвались сквозь всхлипы, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

— Ты... ты превратил мою жизнь в ад! — выкрикнула я, задыхаясь. — Хорош мужчина, нечего сказать!

Он молча смотрел, лицо было каменным, лишь мышцы на скулах дрогнули. Потом он поднял руку. Я взвизгнула и рефлекторно прикрыла голову, съёжилась на полу, дрожа, чувствуя, как горло сжимается, а сердце бьётся где-то в ушах. Мир на миг застыл.

Шаг. Скрип джинсовой ткани о пол. Феликс опустился рядом, на одно колено. Холодно, ровно, без оттенков в голосе, он спросил:

— Ты думала, что я тебя ударю?

Я не смогла ответить. Только всхлипнула, уткнувшись в колени, и слёзы снова хлынули сами собой. Они и ответили за меня — горько, беспомощно, громко. Я молчала. Не могла — не хотела — произносить вслух то, что оживало в памяти. Внутри всплыло — горький запах чего-то терпкого, громкий голос, звон разбитого стекла, короткое слово «воспитание» и боль, резкая, унизительная. Тогда я поняла, что удары могут быть не только физическими. Иногда они проникают глубже, оставляют след в душе, а не на коже.

Феликс грязно выругался, коротко, глухо — будто сам себе. А потом вдруг аккуратно, почти бережно, обхватил меня за талию, поднял на руки. Я ойкнула от неожиданности, но вырваться не успела — в следующее мгновение он сел в кресло, усадив меня к себе на колени. Сердце бешено билось, но в его движениях не было ни грубости, ни злости. Он просто держал меня, обняв одной рукой, а другой — осторожно, почти нежно, провел по волосам. Его ладонь теплая, уверенная. В комнате стояла тишина, только мое прерывистое дыхание и глухое биение его сердца где-то совсем рядом.

— Я никогда не бил женщин, — сказал Феликс глухо, будто клятву произносил.

Я не ответила. Слёзы почти иссякли, остались только влажные следы на щеках и хриплое дыхание. Грудь жгло, будто я бежала слишком долго.

— Кто посмел тебя ударить? — спросил он после короткой паузы, и в его голосе впервые прозвучало что-то опасное, низкое, едва сдерживаемое.

Я опустила взгляд, снова промолчала. Пусть думает, что хочет. Он тяжело вздохнул, наклонил голову, прижавшись лбом к моим волосам.

— Я был неправ, — тихо сказал он. — И... готов исправить ошибку.

Эти слова будто ударили током. Я резко подняла голову, глядя прямо ему в глаза. Гнев вернулся мгновенно, горячей волной.

— Тогда верни мне мой первый поцелуй, — бросила я, почти шепотом, но с таким вызовом, будто кинула перчатку.

Феликс не смутился. Даже не усмехнулся. Просто смотрел — спокойно, пристально, так, что воздух между нами стал плотным.

— Я могу сделать так, — произнес он после короткой паузы, — чтобы ты полюбила меня.

И в этих словах не было иронии. Только странная, почти болезненная серьезность.

— Ты эгоист, — выдохнула я, голос сорвался на хрип. — Ты делаешь и говоришь только то, что хочешь сам. Тебе плевать, что я думаю, что я чувствую, ты не слышишь моего «нет».

Феликс не двинулся. Просто смотрел на меня — спокойно, почти отстранённо, как будто я читала ему лекцию по предмету, который он давно знает.

— Тебе достаточно довериться мне, — безразлично сказал он. — И я решу любые проблемы.

Я коротко, сухо рассмеялась, даже не пытаясь скрыть горечь.

— Пока что все мои проблемы создаёшь ты, — парировала я. — Все до единой.

Он не перебил. Не попытался вставить слово. Только сидел, чуть склонив голову, и слушал. И это было почему-то хуже — это спокойствие, эта сосредоточенность.

— Твоя одержимость, — продолжала я, чувствуя, как слова рвутся наружу, как горло саднит от напряжения, — она душит. Ты ломаешь меня, будто я твоя собственность. Вся твоя забота — не забота, а спектакль для самого себя. Ты... ты не знаешь меня, Феликс. — Я выдохнула, с трудом удерживая дрожь в голосе. — Не знаешь, чем я живу, что люблю, какую музыку слушаю... Тебе ведь неинтересно. Тебе плевать.

Он молчал. Только мышцы на скулах заиграли, будто под кожей прошла волна напряжения. Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, стал хищным.

— Ты возвёл себя в