Волчья ягодка - Виктория Рогозина

свежей татуировки, и от неё невозможно было отвести взгляд — будто тьма и линии боли под прозрачным блеском. Холодный свет лампы из коридора выхватывал его лицо: безупречно спокойное, будто высеченное из камня, но в глазах — что-то жёсткое, сосредоточенное.

— Готова? — коротко спросил он.

Я кивнула. Возражать бесполезно. Слова ничего не изменят, да и Волков не из тех, кто слушает. Он чуть кивнул в ответ, развернулся и пошёл к выходу, даже не оборачиваясь — как будто знал, что я всё равно пойду за ним. И я пошла. Коридор казался длиннее обычного, воздух — плотнее. Я шла рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается, как будто тело само пытается стать меньше, незаметнее. Не знаю, почему рядом с ним я всегда робею — словно от его присутствия даже стены становятся ближе, тяжелее.

На улице уже темнело. Холодный ветер трепал волосы, пока Феликс открывал дверь внедорожника. Он придержал её, глядя на меня коротко и молча, и этот взгляд был почти ощутимым — как давление, как вызов. Я забралась внутрь, пристегнулась. Двигатель загудел мягко, почти беззвучно, и машина плавно тронулась с места. Я смотрела в окно, на ускользающие фонари, и даже не пыталась спрашивать, куда он меня везёт. От этого знания не станет легче. Может, я ему надоем. Может, он найдёт себе другую жертву, другую «ягодку» для забавы. Очень хочется в это верить. Но пока — остаётся только ехать. И молчать.

— Что-то ты сегодня неразговорчива, — сказал Волков, не отрывая взгляда от дороги. Голос спокойный, но с тем стальным оттенком, от которого в груди холодеет. — Даже не спросишь, куда едем.

— Мне всё равно, — ответила я тихо, глядя в окно. Отражение фонарей скользило по стеклу, будто ускользающие мысли, и мне хотелось раствориться среди них, исчезнуть хотя бы на вечер.

Он коротко усмехнулся, хрипловато, с насмешкой:

— Всё равно, говоришь? А ведь ягодка пыталась сбежать. Мне это не нравится.

Я выдохнула, устало, почти без сил.

— Неужели тебе так нравится кошмарить слабых девушек? — спросила я, не поворачивая головы. — У которых нет ни денег, ни связей, ни силы, чтобы тебе хоть как-то противостоять? Ты же понимаешь, что я не могу тебе ничего сделать.

— Прибедняешься, — в его голосе послышалась скука, будто я не оправдала ожиданий. — И потом… у тебя ведь нашёлся защитник.

Я медленно повернула голову, глядя на него.

— Что ты сделал с ним? — голос предательски дрогнул.

Феликс ухмыльнулся, чуть качнув головой, и на мгновение его глаза сверкнули ледяным блеском.

— Ничего, — произнёс он с таким спокойствием, что стало ещё страшнее. — Просто поговорили.

В салоне повисла тишина. Только ровный шум двигателя и ритмичный стук моего сердца. Что значит «просто поговорили» в его понимании? Я вспомнила, с какой силой он бил по груше в спортзале, и мне стало по-настоящему не по себе.

Машина замедлила ход и остановилась у высокого здания с подсвеченным фасадом. На мраморных ступенях — красная дорожка, приглушённый свет, шелест вечерних платьев и костюмов. Театр. Я растерянно посмотрела на него, а он уже открыл дверцу, обошёл машину и распахнул дверь с моей стороны.

— Пошли, — сказал спокойно, протягивая ладонь.

Я посмотрела на его руку, сильную, с тонкими шрамами на костяшках, и нерешительно взяла её — скорее потому, что знала: отказ он не примет. Пальцы Феликса сомкнулись вокруг моей ладони крепко, почти властно.

Наверное, я ожидала чего угодно — кино, кафе, прогулку, но только не театр. Отчего-то этот вариант выбил из колеи. Театр — место, где люди приходят дышать культурой, а не прятать страх под натянутыми улыбками.

Феликс уверенно прошёл в фойе, обменялся короткой фразой с администратором, и вскоре нас провели наверх, в ложу. Я села на краешек кресла, чувствуя, как бархат под пальцами холодит кожу. Отсюда зал открывался как на ладони: хрустальная люстра, сотни лиц, блеск, ожидание.

Когда погас свет, разговоры стихли. Первая реплика со сцены прозвучала, как дыхание нового мира. Я не заметила, как перестала думать обо всём. Никаких забот, страхов, ни даже Волкова рядом — только сцена, актёры, движение. Сюжет затянул, эмоции смывали тревогу, и впервые за долгое время я просто… жила. Лишь ближе к середине я ощутила чей-то взгляд. Повернула голову — и столкнулась с его глазами. Феликс не смотрел на сцену. Совсем.

Он сидел чуть откинувшись, с привычным хищным спокойствием, но в его взгляде не было раздражения или скуки. Он просто наблюдал за мной — будто постановка шла не там, на сцене, а здесь, в моих реакциях, в моих чувствах.

Я неловко отвела взгляд, но ощущение его пристального внимания не отпускало до самого конца.

Когда занавес опустился и зал наполнился аплодисментами, я, всё ещё под впечатлением, последовала за ним вниз. Мы шли медленно, сквозь толпу зрителей, и на мгновение мне даже показалось, что всё было… почти нормально. Почти.

— Как тебе игра актёров? — спросила я, не удержавшись. Голос прозвучал слишком тихо, но он услышал.

— Нудно, — ответил спокойно, глядя прямо перед собой. — Но почему-то девчонкам нравится.

От его слов внутри что-то болезненно кольнуло. Словно холодным лезвием по сердцу. Девчонкам нравится. Я — просто одна из них? Очередная?

— Почему ты не выберешь другую девушку? — вырвалось почти шёпотом.

Феликс повернул голову, взгляд — спокойный, тяжёлый, как плита.

— Потому что я уже выбрал, — произнёс он тихо, почти нежно, но от этой спокойной интонации стало страшнее, чем от угрозы.

Снаружи вечерний воздух был прохладен, а я вдруг поняла, что дыхание перехватило. Выбрал. Без права отказаться. Я поджала губы, чувствуя, как всё внутри сжимается в комок. Воздух после театра казался слишком тяжёлым, как будто стены огромного здания не выпускали меня даже на улице.

— Отвези меня в общежитие, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Феликс остановился, посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — недовольство, сомнение, тень раздражения. Казалось, у него на вечер были другие планы, но спустя секунду он коротко кивнул.

— Хорошо. Отвезу.

Он открыл мне дверцу, я села в салон, пристегнулась и почти сразу прикрыла глаза. Всё тело ныло, но не от усталости физической — моральной. Внутри будто кто-то вычерпал всё до дна, оставив пустоту.

Машина мягко тронулась с места, гул мотора убаюкивал. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте за окном.

— В пятницу соревнования, — вдруг напомнил Волков, не глядя на меня. Я открыла глаза, повернула голову.

— И?

— Ты должна быть там, — спокойно, но тоном, не терпящим возражений.

Я чуть скривила