Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф

И тогда он сделал то, чего я совсем не ожидала. Он мягко, почти невесомо, прикоснулся губами к моей мокрой щеке, смывая след одной из слёз. Потом к другой. Его прикосновения были такими нежными, такими бережными, что сердце замерло.

— Никто больше не посмеет тебя обидеть, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Никто. Ни бывшие мужья, ни бывшие жены. Ты под моей защитой теперь. По контракту и… по велению сердца.

И прежде чем я успела что-то понять, он наклонился и поцеловал меня. Не в щёку. Не в лоб. Он коснулся моих губ своими — мягко, вопросительно, давая мне время отстраниться.

Но я не отстранилась.

Наоборот, я потянулась к его теплому прикосновению, к твердой уверенности, к якорю в бушующем море стыда и боли.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, он смотрел на меня своими пронзительными, но теплыми глазами.

— Анкерные болты двенадцать на сто, — хрипло сказала я, не в силах придумать ничего умнее.

Он рассмеялся, коротко и глухо, и снова прижал меня к себе.

— Чёрт с ними, с болтами. Ты — моя самая сложная и самая важная сделка, Оленька. И я не собираюсь её срывать. Никогда.

Глава 25. Я хотел обеспечить вас всем лучшим

Ярослав

Я наблюдал за ней всю смену. Она держалась молодцом: отвечала на вопросы покупателей, даже улыбалась. Но я видел её стеклянный взгляд и напряжённые плечи.

После визита бывшего на её лице не осталось и следа уверенности. Она снова стала той загнанной женщиной, только теперь её унизили публично. И виноват был я. Я втянул её в эту игру, выставил на всеобщее обозрение, сделал её мишенью.

Мысли об этом жгли изнутри. Контракт, договорённости, деловое партнёрство — всё это рассыпалось в прах перед простой человеческой правдой: я её подвёл. Дал слабину. Допустил, чтобы её больное прошлое ворвалось в её настоящее и растоптало её на моей же территории.

Поэтому, когда рабочий день подошел к кону, я не спрашивал. Я подошёл к её отделу, взял её сумку и куртку и сказал твёрдо:

— Поедем со мной.

Она лишь кивнула, безропотно, как солдат, отправляющийся в последний бой.

Всю дорогу, что мы ехали к моему лофту она молчала, глядя в боковое окно. Разговоры о работе не помогали отвлечься и я плюнул на эти попытки. Я припарковался у входа в здание бывшей фабрики, теперь это был элегантный кирпичный комплекс с консьержем. Она посмотрела на него равнодушно.

— Мы приехали, — сказал я, открывая перед ней массивную металлическую дверь, ведущую прямо в лифт.

Подъём на последний этаж занял несколько секунд. Дверь лифта открылась прямо в квартиру. В просторное, пустое пространство с панорамными окнами во всю стену. Вечерний город лежал внизу, как разбросанные драгоценности.

— Входи, — сказал я, и эхо разнеслось по голым стенам.

Она переступила порог и замерла. Её взгляд скользнул по полированному бетонному полу, по грубой кирпичной кладке одной из стен, по гигантской чёрной люстре, свисающей с потолка высотой в шесть метров. На втором этаже, на антресолях, виднелся только стеклянный парапет и дверь в спальню. Вся мебель была минималистичной, дизайнерской, расставленной с геометрической точностью. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

— Вот, — я развёл руками, чувствуя внезапную, острую неловкость. — Здесь достаточно места. На антресолях две спальни. Можно одну для мамы, одну для нас. Внизу — гостиная, еще одна закрытая комната… эмм… для детей, кухня-студня, тут же можно детскую зону организовать. Санузел, ванная комната — обе большие. Терраса.

Я говорил, как риелтор на показе, перечисляя квадратные метры и преимущества. Она слушала молча, медленно проходя по залу. Её шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Она остановилась у огромного белого дивана, похожего на арт-объект, и провела ладонью по холодной коже.

— Здесь… очень чисто, — наконец сказала она тихо.

— Уборщица приходит три раза в неделю, — поспешил я добавить, всё ещё играя в заботливого хозяина.

— Да, — она кивнула. — Чисто. Как в операционной. Или в музее современного искусства, где нельзя трогать экспонаты.

Она усмехнулась и я поймал ее улыбку, на сердце стало легче.

Оля подошла к камину, в котором никогда не горел огонь, только декоративные чёрные поленья. Потом к стеллажу, где рядами стояли книги в идеальном порядке и пара дизайнерских ваз. Ни одной личной безделушки. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на то, что здесь кто-то живёт. Любит. Существует. Дышит.

Она обернулась ко мне.

На её лице не было слёз, только усталое, полное понимания выражение.

— Ярослав, это не дом. Это выставка успешной жизни. Здесь не место детским следам фломастеров на полу. Игрушки нельзя разбрасывать, а поделки — ставить на этот стеллаж. Они нарушат гармонию.

Мне нечего было сказать. Она была права. Абсолютно, беспощадно права.

— Я… я хотел обеспечить вас всем лучшим, — пробормотал я, и слова прозвучали глупо и фальшиво даже в моих ушах.

— Лучшее? — она слабо улыбнулась. — Лучшее — это когда на кухонном столе лежит карандаш, которым Катя только что рисовала, и рядом — крошки от печенья. Лучшее — это след от маленькой липкой ладошки на стекле. Лучшее — это запах борща и детского шампуня, а не ароматизатора «Мальдивский зной». Здесь… здесь пахнет деньгами и одиночеством.

Каждое её слово точно попадало в цель, разрушая последние барьеры моей деловой рациональности. Я взглянул на своё стерильное, дорогое убежище её глазами и впервые увидел его истинную суть — красивую, но пустую тюрьму.

— Мне страшно здесь, — тихо призналась она. — Я представляю, как Сережа ползает по этому холодному полу. Как Катя боится подойти к этому дивану, чтобы не испачкать. Как мама будет ходить на цыпочках, боясь нарушить этот… этот мёртвый порядок. Ты построил крепость, Ярик. Но в крепостях холодно и одиноко.

Она назвала меня Яриком. Впервые. Не «Ярослав Викторович», не «начальник». Ярик. И от этого простого слова во мне что-то надломилось.

Я подошёл к ней, остановившись в двух шагах. Не решаясь прикоснуться.

— Что же нам делать? — спросил я, и в моём голосе впервые за многие годы прозвучала беспомощность. Не деловая неуверенность, а человеческая, живая растерянность.

Она посмотрела на меня, и в её глазах появилась та самая твёрдость, что была вчера на кухне.

— Мы будем его обживать. Не просто существовать, а жить по-настоящему. Со всеми вытекающими беспорядками. И если тебя это пугает… — она сделала паузу, — тогда наша сделка действительно останется только на бумаге. А нам с детьми будет нечего делать в этой