Очень киллерское Рождество - Лайла Фэй

Я качаю головой, злясь и раздражаясь, потому что этого не может быть. Это неуместная причина.

— Люди никогда ничего не делают только потому, что я этого хочу, — говорю я, и это звучит как обвинение. Мне кажется, он лжёт, возможно, пытается меня как-то обмануть. И всё же, ложь ли это? Не знаю. Всё это невозможно и безумно.

— Да, — говорит Роули, его голос низкий и спокойный, тогда как мой всё больше срывается на визг. — И я буду продолжать делать то, что ты хочешь. Разве ты не понимаешь? Я остаюсь, Пруди. Я твой. И я сделаю всё, что смогу, чтобы ты была счастливой. Самой счастливой.

Я качаю головой в беспомощном недоверии. Он тяжело вздыхает и берёт меня за руку, играя с моими пальцами.

— Это из-за родственных душ? — спрашиваю я, прищурившись. — Ты правда в это веришь?

Он улыбается, немного грустно, очень понимающе и невероятно сбивающе с толку.

— Да. Ты моя. Моя, чтобы заботиться о тебе, радовать тебя, любимая. Моя, чтобы исцелять, возможно. Моя, чтобы показывать, как ты прекрасна и важна.

— Любимая, — повторяю я глухим эхом. — Ты не можешь меня любить.

— Нет? — в его глазах сверкает что-то тайное и понимающее, чего я не понимаю. — Знаешь что, милая. Давай жить одним днём, хорошо? Просто позволь мне быть рядом, готовить тебе еду, доводить тебя до оргазма и давать тебе то, что ты хочешь и в чём нуждаешься. И через месяц ты снова скажешь мне, могу ли я любить тебя или нет.

— Это безумие, — качаю головой.

Но он лишь пожимает плечами.

— Тогда давай будем сумасшедшими. Я думал о яичнице на завтрак, ведь яйца — единственное съедобное в твоём холодильнике. У тебя ещё есть половинка луковицы, которая совсем немного подвяла, так что я её и использую. Ты пьёшь кофе или чай за завтраком?

Я встряхиваюсь, этот безумный разговор, к счастью, закончен.

— А, чай. Я не пью кофе. И я могу приготовить завтрак. Ты же вчера готовил.

Быстрым и сбивающим с толку движением Роули усаживает меня в кресло, накидывает мне на плечи одеяло и суетится на кухне. Я наблюдаю за ним с праздным любопытством, думая, что мне следует что-то предпринять, может быть, выставить его из дома. Или вызвать полицию, верно? Я всё ещё могу. Наверное, мне стоит.

В конце концов, он убийца.

Но вскоре мне приносят чай, подслащённый одной чайной ложкой мёда, как я люблю, а затем передо мной появляется дымящаяся тарелка с хорошо приправленными яйцами, и Роули шутит о том, что из-за него у полиции испортилось Рождество, и почему-то я ничего не делаю.

А потом, когда он приказывает мне сесть на диван, и мы обнимаемся и смотрим глупую рождественскую комедию, я по-прежнему ничего не делаю. Я решительно не останавливаю его, когда он ставит фильм на паузу и целует меня в шею, а потом, когда мы лежим на ковре перед телевизором, оба сияющие и довольные, я даже не думаю просить его уйти, потому что это было бы невежливо.

Позже, когда он закрывает мне глаза и тянет меня наверх, говоря, чтобы я посмотрела на потолок, когда мы доберёмся до нужного места — замечаю, что над нашими головами висит омела. Он целует меня прямо там, говоря, какая я красивая, и хватает меня за грудь, пока я не становлюсь возбуждённой, а потом трахает меня у дверного косяка. Мы делаем это стоя под омелой, а потом он насвистывает рождественскую песню, довольный, как кот, добравшийся до сливок.

Рождество заканчивается тем, что мы оказываемся вместе в постели, оба приняв душ, лёжа на свежих простынях, которые он сам меняет, а потом наступает ночь, и когда я просыпаюсь, наступает новый день.

Он печёт блинчики на завтрак. И я всё ещё не прошу его уйти, хотя Рождество уже закончилось.

Глава 14

Месяц спустя

— У меня задержка, — говорит Пруди, кусая губу. — На десять дней. Думаю, это серьёзно.

Я подавляю крик эйфории, подступающий к горлу, и иду в ванную, где храню тесты на беременность, которые я для неё купил.

Пруди ненавидит выходить на улицу. Смерть дедушки глубоко её травмировала, и она живёт в постоянном страхе, что, если она выйдет из дома, с ней снова случится что-то ужасное. Она проходит курс терапии, и мы делаем небольшие шаги, чтобы помочь ей справиться с этим страхом, но почти всегда за покупками хожу я.

Я подал заявление об уходе сразу после Рождества. Работать и при этом заботиться о ней так, как она заслуживает, было бы невозможно. К тому же, Пруди не готова переехать из этого дома, хотя он ежедневно напоминает ей о трудностях, которые она здесь пережила.

— О, — она смотрит на тест, который я ей протянул. На упаковке изображён улыбающийся младенец. Я улыбаюсь тесту, а затем ей, ожидая, что она скажет.

Мы никогда об этом не говорили, но я знаю, что она заметила, что мы никогда не предохранялись. Пруди умная, даже если в чём-то она невинна.

Когда она смотрит мне в лицо, она кажется замкнутой, съёжившейся. В её взгляде настороженность, и я хмурюсь.

— Что случилось, детка?

Она прерывисто вздыхает.

— Ты купил его для меня, потому что ожидал этого. И я имею в виду… это имеет смысл. Я просто… я не загадывала так далеко.

Её взгляд устремлён куда угодно, только не на меня. Она обнимает себя обеими руками, крепко сжимая в кулаке тест.

— Я ожидал этого, — спокойно говорю я. — И надеялся, что ты быстро забеременеешь. Ты сделаешь тест? Хочу убедиться, прежде чем запускать фейерверк.

Она, кажется, ошеломлена, и её взгляд наконец останавливается на мне.

— Фейерверк? Ты… счастлив? Но я думала…

— О чём ты думала, милая? — нежно спрашиваю я. — Ты думала, я не знаю, что будет, если каждую ночь накачивать тебя спермой? Я специально это делал. Хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. И не одного, надеюсь.

— Но мы знакомы всего месяц! — взрывается она, смущённая и расстроенная так же, как и тогда, когда я развешивал рождественские украшения, чтобы порадовать её.

Меня разрывает от грусти и гнева за мою девочку. Она растеряна, потому что не понимает, как кто-то может хотеть её так сильно, как я. Кто-то серьёзно облажался в её прошлом, заявив этой красивой, обворожительной женщине, что она недостойна любви.

Но я этого не говорю. Не показываю ей свой гнев, потому