Демон играет на нервах. Долго и дорого - Афина Туле

Первая неделя нашей совместной работы превратилась в сплошную, изнурительную притирку характеров. Ксавий привыкал ползать по грязным столам, правдоподобно изображая жадного до каждой медной монеты попрошайку. Ему это давалось с колоссальным, почти физическим трудом — я буквально видела, как у него скрежетали зубы, когда он слёзно благодарил какого-нибудь пьяного матроса за брошенную полушку. Но его прагматичный ум быстро понял: это безопасность. Моя стратегия работала идеально. Пока демон устраивал свои буйные, оглушительные концерты, доводя толпу до экстаза и заставляя вышибал неотрывно следить за каждым взмахом его крыльев, я бесплотной тенью скользила между рядами.

Мы брали понемногу — два-три кошелька за вечер, не больше. Ровно столько, чтобы не вызывать паники у местной шпаны и не наводить ищеек на наш след. Постепенно, день за днём, наш идеальный воровской конвейер заработал с чёткостью швейцарских часов, которые я как-то раз ради интереса вытащила из жилетного кармана заезжего дипломата.

Прошло три недели. Три недели чистой, концентрированной, упоительной охоты. Моя плесневелая каморка больше не казалась мне филиалом преисподней — я оплатила аренду на два месяца вперёд, заставив домовладельца расплыться в приторной, подобострастной улыбке, от которой у меня едва не свело челюсть. У меня появилась нормальная одежда, сухие сапоги и возможность ужинать горячим мясом, а не чёрствыми корками, размоченными в дешёвом чае. Жизнь налаживалась. Деньги текли ровным, пусть и скромным ручейком, оседая под моей заветной половицей в виде аккуратных стопок серебра.

Вот только Нижний квартал — это не то место, где можно долго оставаться незамеченным. Трущобы — это огромный, удушливый муравейник, где любые слухи разносятся быстрее, чем портовая чума. Слухи о «крылатом дьяволе с аккордеоном», который устраивает дикие, яростные шоу в кабаках у портовых складов, поползли вверх, преодолевая невидимую границу между районами. До Нижнего города начали долетать отголоски столичных пересудов. Шепотки на рынках, удивлённые разговоры прачек и извозчиков — все только и обсуждали безумного изгнанного демона, который поёт кабацкие марши так, что стёкла в окнах дребезжат.

И эти слухи начали привлекать ту самую публику, которой в наших краях отродясь не водилось.

В тот вечер в «Старом Якоре» было особенно душно. Заведение лопалось от наплыва грузчиков и матросов, но стоило мне занять свою привычную позицию у массивной дубовой балки, как моё ведьминское чутьё буквально завыло от неестественности происходящего. Я прищурилась, сквозь густую пелену махорочного дыма оглядывая дальний угловой стол, который обычно занимали хмурые контрабандисты.

Сегодня там сидели другие люди. Совсем другие.

Их было четверо. Трое парней и девушка. Они изо всех сил пытались казаться «своими» в этой грязной кабацкой дыре: накинули поверх одежды простые тёмные плащи, громко смеялись, требовали у служанки самый дешёвый местный эль и пытались копировать грубые манеры портовых завсегдатаев. Но их выдавало всё. Абсолютно всё. Начиная от безупречно белых, ровных зубов — роскоши, недоступной ни одному обитателю Нижнего квартала, у которых половина челюсти обычно отсутствовала к двадцати годам, — и заканчивая холёной, сияющей кожей. А когда один из парней небрежным, ленивым жестом откинул полу своего простого плаща, под ней на долю секунды маслянисто блеснул шёлк и золотая цепь с фамильным медальноном.

Золотая молодёжь Верхнего города. Богатые лорды и изнеженные сынки высокопоставленных чиновников, спустившиеся на самое дно ради экзотики, острых ощущений и сомнительного удовольствия поглазеть на «дикого крылатого урода».

Я замерла, и внутри меня мгновенно проснулся старый, пьянящий азарт настоящей, крупной охоты. Пальцы под плащом непроизвольно сжались и разжались. Это был знак. Это был шанс, который выпадает карманнику раз в жизни. Один кошелёк любого из этих столичных хлыщей мог стоить больше, чем весь наш трёхнедельный улов по дешёвым портовым кабакам. Там было не серебро, не гнутые медяки. Там водилось настоящее, чистейшее золото, драгоценные камни и векселя королевского банка.

«Вот она, наша крупная рыба», — хищно подумала я, не сводя глаз с разодетой четвёрки.

Но стоило мне перевести взгляд на центр зала, где как раз готовился к выступлению Ксавий, как моё восторженное настроение рухнуло вниз, разбившись о суровую реальность.

Вельдмар стоял у края импровизированной сцены, проверяя замки на своём аккордеоне. Да, он исправно ходил в бани и стирал вещи, как я и требовала. От него больше не пахло кухонным корытом. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, а рога блестели чистотой. Но его камзол… Это было ходячее бедствие. Тот самый старый, потрёпанный, сто раз застиранный камзол, в котором его выставили на улицу. Ткань на локтях истончилась до предела, манжеты обтрепались, а на плече красовалась грубая, топорная заплатка, которую я лично заставила его поставить после драки с «Костями». Для портовых грузчиков этот наряд был в самый раз — свой парень, такой же нищий оборванец.

Но для золотой молодёжи Верхнего города… Для них Ксавий в таком виде был просто забавным, жалким чучелом. Побирушкой. Экзотическим зверьком, которому можно брезгливо швырнуть медный грош из жалости. А изнеженные аристократы никогда не подпустят к себе близко нищего оборванца. Они будут держать дистанцию, брезгливо поджимая губы, окружённые своей невидимой стеной высокомерия, и я просто физически не смогу подобраться к их карманам в этой толпе.

Чтобы раздевать столичных лордов, нам нужна была совершенно другая наживка. Им нельзя было продавать жалость. Им нужно было продавать эстетику. Порочную, опасную, ослепительную роскошь изгнанного демонического принца. Они должны были смотреть на него не с брезгливым любопытством, а с восхищением, разинув рты от его наглой, сияющей красоты. Они должны были ловить каждое его движение, поддаваясь его природному, дворянскому магнетизму, полностью теряя контроль над реальностью. Только тогда их ментальная защита рухнет, и я смогу с корнем вырвать их пухлые кошельки.

А для этого наживке требовалась новая, безупречная и безумно дорогая обёртка.

Когда Ксавий закончил выступление — как всегда яростное, оглушительное и собравшее шквал аплодисментов от портовой черни — и послушно собрал медяки, я не стала дожидаться, пока золотая молодёжь решит покинуть трактир. Срезать их кошельки сегодня было бы слишком рискованно, они сидели кучно и настороженно. Нужно было готовить почву на будущее.

Я перехватила демона в тёмном переулке сразу за чёрным ходом «Старого Якоря». Ксавий шёл, весело насвистывая мелодию последнего марша и довольный собой, как кот, укравший сметану.

— Отличный вечер, Лесси! — самодовольно заявил он, завидев мою серую фигуру в тумане. — Гляди, сколько меди я наскрёб.