Демон играет на нервах. Долго и дорого - Афина Туле

единого зацепа или риска пустить дорогую ткань по швам. Когда я сегодня утром впервые застегнул массивные серебряные пуговицы и заглянул в мутное, треснувшее зеркало в ателье Магнуса, внутренний баронский сын во мне наконец-то перестал тихо выть от унижения и расправил плечи.

Из зеркала на меня снова смотрел Ксавий Вельдмар. Не кухонный раб «Золотого Копыта», не кабацкий побирушка с аккордеоном, а порочный, ослепительный демонический принц. Изгой, чья изысканная красота била наотмашь, заставляя забыть о грязи Нижнего квартала.

Алессия, стоявшая за моей спиной в своем неизменном сером плаще, выглядела так, словно у неё только что без анестезии вырезали почку. Её взгляд метался между серебряным шитьём моего камзола и абсолютно пустым кошельком, который она судорожно сжимала в кулаке. Наша трёхнедельная касса испарилась до последнего медяка.

— Ну? — я вальяжно повернулся к ней, картинно расправив левое крыло и позволяя скудному свету из окна заиграть на бархатных переливах. — Твоя внутренняя жаба уже скончалась в конвульсиях, Лесси, или мне стоит выдать тебе пару медяков на её похороны? Признай, эти инвестиции стоили каждого гроша.

Ведьма медленно перевела на меня взгляд. Её карие глаза опасно сузились, а на губах заиграла та самая леденящая улыбка, которая обычно предшествовала локальному обледенению подворотни.

— Если эта шкура не окупит себя сегодня же в «Старом Якоре», Вельдмар, — тихо, с леденящей душу хрипотцой процедила она, — я найду способ проклясть тебя так, что этот бархат прирастёт к твоему телу намертво, и ты будешь спать в нём на нарах королевской каторги. Шагом марш на сцену, наживка. Шоу начинается.

Я не обратил на её угрозы никакого внимания. За три недели я успел заметить, что Алессия периодически впадала в какое-то странное состояние гнева и раздражения, которое нельзя было объяснить никакой логикой, даже женской. Но я чётко видел: мой внешний вид ей нравится, как бы отчаянно она ни пыталась это скрыть.

«Старый Якорь» сегодня бурлил, как потревоженное гнездо шершней. Но среди привычного гула портовых матросов, хмурых контрабандистов и засаленных вышибал отчётливо выделялся один особенный, элитный сектор. Столы у дальнего прохода, которые трактирщик спешно застелил чистыми скатертями, занимала та самая золотая молодёжь Верхнего города. Сегодня их было уже не четверо — слухи сработали безупречно. Почти десяток разодетых хлыщей, скучающих лордов и столичных кокеток в шёлковых платках спустились на самое дно, чтобы получить свою дозу портовой экзотики. Они сидели кучно, брезгливо потягивая местное вино, и смотрели на кабацкую чернь, как на забавных, диких зверей в клетке.

Когда я вышел на импровизированный деревянный помост, зал на секунду затих. Даже портовые грузчики у стойки удивлённо заткнулись, разглядывая мой новый, сияющий королевским лоском наряд.

А за чистыми столами Верхнего города произошло именно то, что так тонко просчитала Алессия. Ментальная стена брезгливого высокомерия рухнула в одно мгновение. Одна из столичных девиц в первом ряду испуганно и восхищённо охнула, прижав тонкие пальчики к губам, а её кавалер удивлённо выпрямился, намертво приковав взгляд к моим серебряным отворотам и хищному излому рогов. Я продавал им не жалость. Я продавал им эстетику опасной, порочной роскоши.

Я победно обвёл взглядом этот напыщенный сектор и вдруг… словно со всего размаху врезался в каменную стену. Дыхание перехватило, а пальцы на клавишах аккордеона на мгновение одеревенели.

Там, чуть в глубине, лениво развалившись в кресле, сидел Себастьян. Сын графа Ансельма. Мой бывший сокурсник по Академии искусств Верхнего города. Парень, с которым мы ещё месяц назад наперегонки ухлёстывали за столичными фрейлинами и клялись друг другу в вечной дружбе, опустошая бутылки коллекционного анжуйского. Рядом с ним весело щебетала Лилиан — та самая блондинка, чьё расположение я безуспешно пытался завоевать всю прошлую весну.

Они смотрели прямо на меня. Но в их глазах не было и капли узнавания — только ленивое, сытое, слегка брезгливое любопытство скучающих господ, приехавших поглазеть на диковинку. Для них Ксавий Вельдмар окончательно умер в тот самый день, когда его с позором и без единого гроша выставили из баронского особняка за порог. Сейчас перед ними на грязных досках помоста стоял всего лишь безымянный «крылатый дьявол», забавное, нелепое чудовище из трущоб, экзотическое развлечение на один короткий осенний вечер. Себастьян, вальяжно откинувшись на спинку стула, что-то со смешком шепнул Лилиан на ухо, и та, кокетливо прикрыв рот шелковым веером, тихонько захихикала, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Горячая демоническая волна удушливого, яростного стыда с силой ударила мне в голову, заставив кровь оглушительно застучать в висках. Гордость баронского сына взвилась на дыбы, бешено требуя немедленно швырнуть этот проклятый инструмент в их холёные, зажравшиеся, надменные рожи, выпустить на волю спящую боевую магию рода и сжечь этот чёртов кабак со всеми его обитателями до самого основания. Смыть, уничтожить, испепелить сам позор их снисходительных, брезгливых улыбок.

«Соберись, Ксавий. Ты нищий артист. Ты наживка», — словно наяву прозвучал в моей измученной голове хлёсткий, отрезвляющий, спасительный голос Алессии.

Я судорожно сглотнул вставший в горле горький ком уязвленного самолюбия. Если я сорвусь сейчас, если поддамся этой минутной слабости — всё, абсолютно всё пойдёт прахом. Нас поймают через минуту. Алессия окажется на королевской каторге, а я — в сточной канаве с перерезанным горлом, как беглый изгой.

Я сделал глубокий вдох, заставил себя хищно, ослепительно улыбнуться ревущей толпе, упрямо вскинул подбородок и с размаху, изо всех сил рванул меха аккордеона. Инструмент отозвался первым, оглушительным, яростным и торжествующим пассажем старинного марша южных морей. Зал мгновенно взревел от восторга. Я играл как безумный, как одержимый, вкладывая в каждую гремящую ноту, в каждый аккорд всю свою ярость, всю накопившуюся обиду, боль от предательства и чистую злость изгоя. Богатые бездельники у дальних столов Верхнего города буквально подались вперёд, разинув рты от этого бешеного, дикого, первобытного магнетизма. Они были полностью дезориентированы моей энергетикой, их хваленая светская защита трещала по швам.

Но смотреть на Себастьяна и Лилиан я больше физически не мог. Это было выше моих сил, это жгло глаза хуже кислоты. Мне нужно было спасение от этого позора. Нужен был кто-то реальный в этом фальшивом, душном мире. Кто-то, кто знал меня настоящего — грязного, злого, ошибающегося, но живого, а не эту шёлковую, бархатную обёртку для столичного зверинца.

И я нашёл её.

Серая фигура Алессии как раз бесплотной, скользящей незаметной тенью двигалась вдоль рядов Верхнего города. Её выверенные, точные, ювелирные движения были полностью готовы к финальной зачистке карманов моих бывших близких друзей.

Не прерывая ни на секунду