Малинка и Медведь - Катарина Гросс

Мой брат попал в такую беду. Он встретил свою пару, привёз её в поселение, но не успел раскрыть своей сущности. Трагедия произошла, когда он не сумел удержать зверя и тот, гонимый инстинктами, сделал то, что зверь делает по природе — присвоил и поставил метку. Дарью спасло лишь её крепкое телосложение и характер, выкованный в суровых стенах детского дома. Не каждая женщина после такого смогла бы выжить и жить нормально.

Старейшины залечили ее тело и раскрыли правду о двойной сути всех мужчин в поселении. Когда Дарья поняла кто так зверски надругался над ней, то долго гоняла огромной дубиной моего брата по всему поселку. Она била, не щадя ни человека, ни медведя, а потом ещё полгода не подпускала к себе, чем еще больше наказывала. Ведь разлука с парой была для него суровым испытанием, а осознание, что он мог её потерять из-за собственной несдержанности, делали его жизнь невыносимой.

Мне же такого допускать было никак нельзя. Поэтому, когда на природе эмоции и желания накрыли меня с головой, и я, не в силах сдержаться, ринулся к машине в зверином облике с намерением уничтожить преграду между мной и моей парой, то в глубине сознания обмерал от ужаса страшась последствий в случае если зверь добьется своего.

Превращение всегда приходит как буря, сначала в теле разливается жар, в горле появляется резкий вкус металла, дыхание становится тяжёлым. Шкура словно ползёт по костям, мышцы распирают, суставы щёлкают и вот я уже не человек. Мир вокруг сжимается до запахов: её дыхание, сладкий аромат волос, запах резины машины, всё становится громче, ярче, звучит как зов. Сердце зверя бьётся, как молот, лапы жаждут движения, клыки подёрнуты предчувствием добычи. В такой момент человеческий разум будто уходит в тень, память остаётся, но решения принимает хищник, живущий звериными инстинктами и желаниями.

Зверю бесполезно говорить о совести или просить думать рационально, он не проецирует свои действия на будущее, он живет принципом «здесь и сейчас».

В ту ночь на природе я уже чувствовал, как когти готовы разорвать преграду. Тело требовало контакта. Я рвался, полагаясь на силу зверя, но тут, в полёте между образами, я увидел её глаза. Глаза, полные ужаса, стали для меня якорем. Этот образ врезался в меня глубже, чем любое желание. Оттеснить инстинкт получилось не силой воли, а её взглядом. В тот момент я был уже не хищник, а тот, кто способен удержать свои желания.

Ощутить её ладонь на своем носу, пусть и через стекло машины, увидеть её улыбку было для моего Бурого лучшей наградой. Этот мягкий, доверчивый жест словно остудил остатки ярости.

Потом Алина успокоилась, она тихо улеглась, закрыла глаза и, наконец, позволила себе заснуть. Я же всё ещё сидел у машины, не в силах отойти и охранял её сон, слушал ровное дыхание и прислушивался к себе.

Я думал о границе между человеческим и звериным, как порой тонка она в часы влечения и какой прочной может быть, если её держать уважением и любовью.

Свидание на крыше и то, что случилось после, было лучшим, что со мной когда-либо происходило. Всё, что у меня было до неё, сводилось к взаимовыгодным сделкам: женщины получали меня, я — физическое удовольствие, это были быстрые победы, они не оставляли ни следа, ни тепла.

С Алиной всё иначе. На крыше, под открытым небом, каждая деталь казалась важной: её смешок, как дрожит свет фонарей в её глазах, запах её кожи в ночном воздухе. Я не спешил и не играл. Ее присутствие рядом держало меня в постоянном напряжении и желании. Невинные поцелуи легко превращались в ураган, который сметал мой контроль, как слабый ветер уносит воздушный шарик; остановиться вовремя было практически невозможно. Когда я держал её в своих руках, готовую отдаться мне полностью без остатка, я стоял на грани превращения и едва сдерживал себя. Её мягкое, податливое тело, которое в моих ладонях словно таяло, требовало от меня ещё большей выдержки, чтобы не накинуться на нее со всей своей мощью и желанием. Я старался сдерживать свои порывы и не физически не навредить не знающей еще мужчин девочке.

Её отзывчивость, сначала робкие вздохи, затем более уверенные отклики были для меня как сладость, которую хотелось пить осторожно, глоток за глотком.

Когда я уже был на грани, то прокусил ее нежную кожу у основания шея, тем самым закрепляя ее связь с моим зверем. В тот миг волна такого наслаждения охватила меня, что мир словно взорвался салютом.

Залп ощущений прошёл через всё тело и на время лишил меня сил. Я упал на бок и прижал мою девочку к себе. Я почувствовал, как человеческое и звериное в моём теле, наконец, нашли редкий, правильный лад.

-Теперь моя, по-настоящему, — прошептал не как завоевание, а как обещание заботы.

После мы лежали в тишине, я охранял её сон. И в этой тишине и я, и зверь урчали от удовольствия.

20

Не понял что сделал не так, но Алина стала ревновать к моей бывшей, уже давно ничего не значившей для меня партнерше. Она почувствовала себя обманутой и ненужной. Я гадал, где допустил ошибку, чем заслужил недоверие, почему её сомнения пустили корни, ведь кроме моей малинки я не замечал никого. Все женщины слились для меня в одну тусклую серую массу, и внимания я им не уделял.

Когда смог оправдаться, развеять ее печаль и доказать, что она сильно ошибается, меня ждало вознаграждение: Алина без колебаний согласилась поехать со мной в наше поселение. Я думал, что осталось лишь немного — уладить дела здесь и быть свободным рядом с ней. Хотел передать управление бизнесом своему заместителю, он бы вел дела, а я бы время от времени навещал и контролировал — это казалось мне верным решением.

Но я не учел людские пороки. Уже давно отметил, что людское сообщество сильно отличается от нашего медвежьего, как стая волков отличается от стаи дворовых собак.

У волков стая — это способ дожить до старости и передать опыт молодым. В наших стаях уважают старших, есть порядок и иерархия, основанные не только на силе, но и на мудрости, умении вести за собой и заботе о сородичах. Старый волк, как и медведь, ценен для