Джентльмен Джим (ЛП) - Мими Мэтьюз

— О чём, чёрт возьми, вы думали? Неужели ваше собственное благополучие ничего не значило? Вам было всё равно, выживете вы или умрёте? Боже…

Он провёл рукой по волосам.

— Рисковать жизнью ради… кого? Деревенского изгоя? Женщины, которую никто не стал бы оплакивать? Чья смерть осталась бы незамеченной? Не могу в это поверить. И теперь вы больны…

— Нет! — возразила она.

— Вы больны, — повторил он, глядя на неё с обвинением. — И ради чего? Без какой-либо, чёрт возьми, причины.

— О, хватит на меня кричать! Да, моё собственное благополучие не было на первом месте, но это не было «без причины». У меня были причины быть с ней, когда она умирала. У меня были обязательства.

— Потому что вы должны была играть роль хозяйки имения, — язвительно сказал он.

— Нет, не то чтобы я не… Но служение больным никогда не было… О, чёрт бы тебя побрал! Если хочешь знать, я пошла, потому что жена того арендатора…

Её ладони под перчатками стали влажными.

— Прости, Николас, но жену арендатора звали Дженни Ситон.

На этот раз Сент-Клер не возразил, что его зовут не Николас. Он просто уставился на неё, словно она говорила на непонятном языке.

— Что?

— Через год после твоего отъезда она вышла замуж за Неда Дженсена. Возможно, ты помнишь его. Сварливый старый отшельник, который обычно кричал на нас, когда мы проезжали мимо его коттеджа? — Она сглотнула. — Он искал кого-то, чтобы вел хозяйство, и Дженни сказала, что жениться на ней будет дешевле, чем нанимать женщину из деревни.

— Как трогательно.

— Это не был брак по любви, но они как-то уживались. Думаю, оба были довольны прожитыми вместе годами.

— Они как-то уживались, — губы Сент-Клера изогнулись в медленной, насмешливой улыбке. — Какая эпитафия.

Мэгги не была уверена, как понять его реакцию. Сначала он казался почти ошеломлённым. Но теперь… Боже милостивый, он был в ярости.

У Николаса никогда не было близких отношений с Дженни Ситон. Он даже ни разу не называл её матерью. Не то чтобы она заслуживала этого титула. Она была невежественной и небрежной, славилась своей щедростью к мужчинам и склонностью к непредсказуемым перепадам настроения — от сентиментальных приступов жалости к себе до вспышек ярости, во время которых часто била своего маленького сына чем придётся.

Но в то время как травмы от Фредерика Бертона-Смита могли доводить Николас до ярости, те, что наносила ему мать, действовали на него иначе. Мэгги вспомнила один особенно тяжёлый день, когда, получив жестокую взбучку от Дженни, Николас пришёл на их обычное место в лесу Бисли-парка, положил голову ей на колени и разрыдался мучительными, беззвучными рыданиями, а она гладила его по волосам.

Воспоминание вызвало в ней странное чувство. На мгновение ей показалось, что и она вот-вот заплачет.

Возможно, не стоило говорить ему о смерти его матери. Возможно, Дженни Ситон и вправду не стоила ни секунды его горя. Но тот Николас, которого она знала, отчаянно нуждался в чём-то от Дженни. Мэгги всегда считала, что это была безусловная любовь. Тот самый бездонный источник, которого Дженни ему не дала, но который Мэгги сама щедро изливала на него.

— Мне так жаль, — повторила она снова. И, игнорируя холод, который она видела в его чертах, протянула ему руку ладонью вверх. И снова по его суровому лицу пробежала странная тень, но какие бы чувства он ни питал к ней, к своей матери или к прошлому — это не помешало ему взять её руку и, словно защищая, сжать в своей.

— Не следовало тебе этого делать, — хрипло сказал он. — Ты могла умереть.

А. Вот откуда его ярость. Не из-за безвременной кончины Дженни Ситон, а потому что Мэгги рисковала жизнью, ухаживая за ней.

— Я сделала это ради тебя.

Сент-Клер покачал головой.

— Нет.

— Дженни была всем, что у меня осталось от тебя. Последней ниточкой, связывавшей нас в этом мире. И вот я сидела рядом с ней. Держала её за руку, как сейчас ты держишь мою. Держала, пока она не испустила последний вздох. Я сделала это из-за тебя. Потому что так сильно любила тебя.

— Чёрт бы тебя побрал, Мэгги.

Её сердце бешено забилось. Это было далеко от признания в том, кем он был на самом деле, но в её глазах это было именно оно. Она подняла его руку и прижала к своей щеке.

— Николас…

— Нет, — низко и твёрдо сказал Сент-Клер. Он взял её лицо в свои ладони. — Больше не надо.

— Чего не надо? Правды?

Её сердце колотилось, когда он прикасался к ней. Она чувствовала тепло его руки сквозь перчатку, ощущала тщательно сдерживаемую силу, скрытую в нежном прикосновении его пальцев.

Джейн говорила, что он опасен. Смертельно опасен.

Возможно, так оно и было.

Но Мэгги не испугалась.

— Мне притвориться, что прошлого никогда не было? Что мы с тобой впервые встретились той ночью на Гросвенор-сквер?

— Если спросить меня, мы и вправду встретились впервые той ночью, — сказал Сент-Клер. — Нет нужды притворяться.

Если спросить его.

У неё перехватило дыхание. Это было самое близкое к признанию, которое он когда-либо делал. Признание — и предупреждение. Он не хотел говорить о прошлом. Не хотел признавать, кем был, или кем они были друг для друга.

Она предполагала, что у него были на то причины. Некоторые из них были очевидны. Он претендовал на положение, которого у него не было. Ради всего святого, выдавал себя за богатого виконта. И лорд Аллендейл, похоже, поощрял этот обман!

Что это было? Мошенничество? Уловка ради денег или власти?

— Ты просишь меня забыть прошлое, — сказала она. — Но я не забыла. Ни на миг за все эти годы. Я никогда бы не смогла…

— Мисс Ханиуэлл…

— Мэгги.

— Мэгги.

Он провёл рукой по её подбородку, слегка задев ямочку. А затем снова прошептал её имя, и в его низком баритоне звучала нежность, граничащая с благоговением.

— Мэгги.

Она пристально, испытующе смотрела ему в глаза.

— Я даже не знаю, как тебя называть.

— Сент-Клер тебе не нравится?

— Это титул.

— Это мой титул, — сказал он. — Но, если тебе так удобнее, когда мы наедине, я разрешаю тебе называть меня по имени.

Мэгги просияла.

— Ты правда…

— Джон.

Она нахмурилась. Не Николас. Джон Бересфорд, виконт Сент-Клер. Он не признавался, что он кто-либо иной.

— Джон, — сказала она.

Джон. Сент-Клер. Милорд. Какая разница? Как бы он ни хотел, чтобы она его звала, он был Николасом. Её Николасом. И всё же…

И всё же, произнося это имя, она задрожала. Она задрожала так, словно он был