Ненавижу тебя, мажор - Женя Громова

Я никогда такой боли не чувствовала.

Сначала, мне показалось, что кто-то встряхнул мой мозг прямо в черепной коробке. Потом я ещё и рухнула на пол. Как-то не очень удачно рухнула, потому что бедро и руку тут же обожгло болью. Особенно руку…

— Маша!.. — услышала я встревоженный голос Стаса.

И его глаза. Чёрные. Встревоженные. И кровь на щеке.

Верх.

Вот такой он и есть на самом деле.

Перед тем, как всё потонуло во тьме, я подумала, что не могло быть у нас с Вершининым никакого хэппи энда.

Ни любви не могло быть.

Ни будущего.

Ни надежды.

Ни-че-го…

Глава 28. Время платить по счетам

Зажигалкой щёлк.

Ей без меня лучше будет.

Спокойнее. Тише.

Щёлк.

У неё будущее будет доброе. Солнечное, светлое, как она сама.

Щёлк.

Найдёт хорошего себе.

Щёлк.

Он целовать её будет нежно, а не как я.

Щёлк.

Да хотя бы этот ёбанный Никита. Он позаботится о ней. Защитит, если ему такой отморозок, как я, на пути не встретится больше.

Он за неё встал. Не побоялся. Достоин значит.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Блядь!

Рык сорвался с губ, прежде чем я это осознал. Зажигалка врезалась в стену, отскочила с гулким стуком и упала на пол.

Какая же я, блять, мразь. Тварь бесполезная.

Увидел её на полу в том проклятом зале — что-то внутри меня оборвалось.

Не щёлкнуло.

Не треснуло.

Оборвалось.

Всё блядь оборвалось внутри, когда увидел, что она лежит.

Внутри всё в миг выгорело, оставив после себя только пепел и этот ледяной ужас.

— Маша... — выдох сорвался с моих губ.

Сначала понять не мог. Темно ещё — только тусклые лампы по бокам и свет из холла через открытые двери пробивается. В хаосе падающих бокалов и чужих криков, она была просто белым пятном на тёмном паркете.

Но верхний свет включили, и я рухнул на колени рядом с ней.

Секунду целую понять не мог, что произошло.

Это ведь не я её?

Не от моего замаха она теперь на полу лежит?

Мир замолчал. Оглох. Осталась только она. Маленькая. Хрупкая. Сломанная.

Пальцы дрожали.

Не слушались.

— Маш… Солнце… — я тронул её лицо.

Слишком осторожно. Как будто боялся, что одно прикосновение сломает её окончательно.

Но оно меня сломало.

Ведь от моего прикосновения на её лице осталась некрасивая красная клякса.

Моя вина, моя печать, моя метка.

Её кожа была холодной. Гораздо холоднее, чем должна быть, или мне так казалось, потому что меня самого пронзило ледяной паникой.

Я искал её дыхание, а у самого сердце не билось в ожидании…

Нашёл — слабое, неровное, едва ощутимое.

Блядь…

Блядь. Блядь. Блядь.

Хотела остановить меня. Пыталась своего эко-мальчика защитить.

А я…

Чёртов тупой, бешеный зверь…

Ублюдок, не способный ни на что, кроме разрушения.

Меня затошнило.

Я никогда в жизни не чувствовал такого отвращения к себе.

Даже когда ломал чужие ребра на ринге.

Даже когда подчинялся отцовским приказам, ненавидя себя.

Но это…

Это было несравнимо хуже.

Это была она.

Моя Маша.

Моя девочка.

Моё Солнце.

Вокруг кричали, её тётя рыдала, отец что-то орал. Это ему надо было вломить, а не Никите. Я скользнул по ним взглядом.

Похуй. Весь мир сузился до её тела на холодном полу.

Я поднял её на руки. Она была невесомой, как пёрышко, и тяжелее всей моей никчёмной жизни.

— Дорогу, блять! — прорычал я в пространство, и люди расступились, как перед проклятым.

Я и был. Проклятым.

Смотрели.

Шептались.

Я бы их всех задушил.

Но я даже на них не смотрел.

Только на неё.

Вышел на улицу скозь ругань моего отца и её тёти.

Огляделся — не приехала ещё скорая.

Понёс Солнце к своей машине.

Осторожно положил на заднее сиденье.

Развернулся ко всем, кто тащился за мной.

— Куда ехать? — посмотрел на её тётю.

Она запричитала, какой я ужасный, сколького они всей семьёй от нас натерпелись.

А я…

Я стоял, держась за открытую дверь, и не мог вдохнуть.

Она лежала на сиденье — маленькая, бледная, с красным пятном на щеке.

Глаза закрыты.

Хуже картины я в жизни не видел.

— Стас!!! — рявкнул отец позади, и этот звук резанул так, что я едва не сорвался. — Прекрати этот цирк. Никуда ты её не повезёшь.

Я медленно повернул голову.

Очень медленно.

Потому что чувствовал: если двинусь резко — сорвусь.

— Сын, ты не можешь сейчас…

— Заткнись, — с рыком выдохнул я.

И это слово упало на наши отношения как бетонная плита.

Отец замер.

— Ещё раз приблизишься к ней — я тебя прикончу, — сказал я.

Просто.

Без эмоций.

Как факт.

Не стал ждать ответа. Взглянул на Машу. На алое пятно на её щеке.

— Её надо в больницу прямо сейчас, — сказал я глухо.

И сам себя не узнал.

Голос был чужим. Сломанным.

Никто не отвечал.

— Ехать куда?! — рявкнул я.

— Я с вами! — пискнула в ответ тётя Маши, обошла машину и села сзади, к ней. Села так, словно своим телом может закрыть её от… меня.

Я сел за руль. Вцепился в него так, что пальцы побелели.

В зеркале заднего вида — Маше голову поддерживает тётя Марго. Поглаживает ей волосы. Что-то шепчет ей сквозь всхлипы

— Держитесь, — сказал я тёте.

— Веди, — ответила она, утирая мокрые глаза.

Я вжал педаль в пол. Машина взревела в унисон со мной. На каждом повороте, на каждой кочке я слышал её сдавленный стон. И каждый из них был новым ударом кнута по моей шкуре.

— Держись, Солнце, — бормотал я, глядя в зеркало заднего вида на её бледное лицо. — Просто держись. Ради всего святого.

И вот я здесь.

Сидел на полу в стерильном больничном коридоре и щёлкал ёбаной зажигалкой.

Меня заклинило на этом “щёлк”.

Не знаю в какой момент заклинило.

Гдет-то между тем, как Маша очнулась и сказала мне уйти.

И тем, когда она кричала за дверью, пока ей вправляли руку.

Неудачно упала… благодаря моим стараниям.

Шаги. Быстрые, чёткие, не врачебные. Я поднял голову.

Полиция и эко-мальчик.

Я усмехнулся.

Первый — старший, широкие плечи, спокойный взгляд.

Второй — моложе, глаза колючие.

И за ними… положительный со всех сторон Ни-ки-та.

Ох и круто я его раскрасил.

Один глаз заплыл, на скуле внушительный фингал, губы разбиты и распухли. Над глазом швы, это когда я ему лобешником врезал. Надо было ниже — в нос.

Но во взгляде у парня была сталь. Та самая, какую я видел в зале, когда он