Просто ещё одна летняя влюбленность - Лира Пэриш

Мимо проходит пара, держась за руки, и женщина склоняет голову на плечо мужчины. Факелы у «Коктейлей и Хаоса» светятся впереди, а бас группы пульсирует сквозь доски под ногами. Трэвис напевает песню, которая доносится до набережной. Он полностью здесь, со мной, и мне от этого стыдно.

Пляжная тропа сворачивает к гостинице. Здание темное, только свет на крыльце и одинокое свечение на балконе верхнего этажа. Отсюда виден силуэт человека, сидящего в кресле.

Мой пульс учащается, и я ненавижу, что знаю, что он смотрит.

Мы с Трэвисом выходим к подножию лестницы. Песок уже прохладный, волны близко. Он поворачивается ко мне, его глаза добрые. Он наклоняется, касаясь моего локтя, затем отстраняется, уже зная ответ.

— Береги себя, Уинслоу.

— И ты, Кемп.

Он улыбается и поворачивается, чтобы уйти.

— Подожди. У меня к тебе вопрос.

Он оборачивается и наклоняет голову.

— Да?

— Почему ты никогда не ухаживал за Фэллон? Вы двое... — Я пожимаю плечами. — Вы всегда казались мне парой.

Его улыбка не исчезает.

— Тебе придется спросить у нее.

Он отходит на несколько шагов спиной вперед, засунув руки в карманы, затем поворачивается к набережной.

— Было весело! Спокойной ночи.

— Мне тоже. Спокойной ночи, — кричу я.

Он сворачивает за угол, и я поднимаю взгляд на третий этаж. Картер, вероятно, слышал весь разговор.

Жар, которого не хватало весь вечер, накатывает так быстро, что я прижимаю руку к сердцу. Кожа покрывается мурашками, когда океан шумит за спиной. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и захожу в холл. Здесь темно, только мягкое свечение лампы в гостиной, которую бабуля оставляет включенной на ночь. Я поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Моя дверь в конце коридора, где узкая лестница ведет на его этаж. Я тянусь к ручке, и сверху доносятся шаги. Они осторожные, но лестница выдает его. Картер сворачивает за угол, в серой футболке и шортах. Его волосы растрепаны, и выглядит так, будто он постоянно проводил по ним руками.

Мы смотрим друг на друга через шесть футов коридора.

— Привет, — говорю я. — Напугал меня.

— Привет. Извини.

Его взгляд скользит по моему телу и возвращается обратно. Запах его одеколона накрывает меня.

— Что-то хотел? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую.

— Не. Не могу уснуть.

— Попробуй теплое молоко. Бабуле помогает. Его губы дергаются.

— Я пас.

— Похоже, сегодня в «Коктейлях и Хаос» огромная толпа. Если тебе скучно, то можешь сходит, может быть, будет весело. В общем, спокойной ночи. — Мне стоит зайти в комнату и закрыть дверь. Я тянусь к ручке. Все, что мне нужно, — повернуть ее и шагнуть внутрь.

Он спускается еще на одну ступеньку, затем еще на одну. Теперь он внизу, и пространство между нами исчезает. Его голубые глаза на секунду перемещаются к моим губам, и жар разливается по мне так быстро, что моя хватка на дверной ручке усиливается.

Трэвис коснулся моей руки за ужином, и я ничего не почувствовала. Картер смотрит на мои губы с расстояния трех футов, и все мое тело, блядь, откликается.

Никто из нас не двигается.

— Венди.

— Не надо. — Я качаю головой. — Мы говорили об этом.

— Я знаю.

— Так что иди наверх. Читай свои ужасные книги.

Он не реагирует. Его рука поднимается, и его пальцы скользят по моей челюсти. Это легко, едва ощутимо. Его большой палец проводит по моей скуле, и я прижимаюсь к его руке вместо того, чтобы отступить.

— Нам стоит остановиться, — шепчу я.

— Стоит, — говорит он, и затем наши губы соприкасаются. — Скажи мне.

— Нет. — Я хватаю его за футболку.

Его рот открывается шире, и его руки находят мою талию. Внезапно я отступаю назад, пока мои плечи не упираются в дверь моей спальни. Ручка впивается в мое бедро, и я поворачиваю ее за спиной. Дверь распахивается, и мы вваливаемся внутрь.

В моей комнате темно.

Окно приоткрыто, и волны здесь слышны громче, чем где-либо еще в здании. Картер слегка захлопывает дверь ногой, и его губы прижимаются к моей шее. Щетина царапает кожу, и дрожь пробегает по всему телу. Его сильные руки сжимают мои бедра, и я выгибаюсь навстречу. Я задираю его футболку и снимаю через голову, затем провожу руками по его телу. Жар его кожи проникает в мои ладони и пальцы. По его телу бегут мурашки

— похоже, у него такая же реакция на меня, как у меня на него.

— Блядь, — шепчет он, оттесняя меня назад, пока мои ноги не упираются в матрас.

Я сажусь, утягивая его за собой. Одно его колено между моими, он опирается надо мной. Поцелуи становятся жестче, отчаяннее. Когда его бедра прижимаются между моих, я скольжу руками по мышцам его спины. Он стонет мне в губы, и этот отчаянный звук почти лишает меня сил.

Его руки нащупывают бретельки моего платья и стягивают их с плеч. Когда его губы ползут по моей ключице, мои глаза закатываются. Это почти как будто он запоминает каждую часть меня. Ткань скользит по моему телу, обнажая мои соски, которые он с удовольствием пощипывает пальцами.

Я ахаю, когда его рот находит голую кожу между моей грудью. Затем он не спешит, его язык описывает круги, его зубы касаются каждого соска, а его свободная рука прижимает мое бедро к кровати. Это ощущение кружит голову. Его рука скользит вверх по моему бедру под сбившимся платьем, его большой палец вырисовывает круги на внутренней стороне ноги, каждый выше предыдущего. Каждый нерв в моем теле сужается к тому месту, где он касается меня. Мне так, блядь, хочется его, что я дрожу от предвкушения, когда он опускается ниже.

Но прежде чем ощущение полностью поглощает меня, Картер останавливается.

Его лоб падает на мой живот, и его дыхание сбивчивое, его тело все еще прижато ко мне. Я внезапно осознаю, насколько я обнажена. Жар ползет по моей шее, и теперь это другой жар.

— Что-то не так? — Мой голос срывается.

Он поднимает голову. Его губы припухшие, глаза горячечные. Мужчина, который ведет себя так, будто контролирует каждую комнату, в которую входит, не может выдержать моего взгляда.

— Я не могу. Прости.

Я сажусь и натягиваю платье обратно на плечи, поправляя бретельки.

— Ты прав. Спасибо, что был благоразумный.

Он проводит обеими руками по лицу, и я вижу его футболку, скомканную на полу.

— Я уезжаю в августе, — напоминает он, но его голос грубее обычного.

— Разве не в этом суть? — спрашиваю я,