Отдам папу в хорошие руки - Лана Гриц

— Это допрос? — пытаюсь выдавить легкую усмешку.

— Сейчас будет допрос со всеми пристрастиями, если ты не признаешься, что происходит, — он чуть склоняет голову, и уголок его губ дергается.

Я стою, прижатая к стене, от которой чувствую спасительную прохладу. Но впереди стоит какая-то огромная трансформаторная будка, от которой так веет энергией, что я сейчас воспламенюсь.

— Не дави на меня, я болею. И вообще, у меня голова кружится, мне надо прилечь.

Он начинает тихо посмеиваться, а я озадаченно смотрю на него.

— Что смешного?

— Ты как маленькая, ей Богу. Как Варварёнок. Та тоже будет придумывать сотню отмазок, но никогда не признается, что все конфеты слопала она. Неужели так сложно сказать правду?

Иногда очень сложно…

Пытаюсь думать трезво: сказать или нет?

Сказать, значит показать слабость. А я не хочу снова быть девочкой, которую не выбрали. Но молчать тоже больно.

Я могла бы выдохнуть и на расслабоне произнести: «Ты свободный мужчина, можешь делать что хочешь, общаться с кем угодно. Это я сама себе все придумала».

Но слова застревают в горле.

Юшков словно издевается и наклоняется сильнее, его дыхание касается моего лица.

— Лиза, время идет, — произносит он спокойно, но твердо. — Я вижу в твоих глазах, как ты в своей светлой головке ищешь правдоподобную ложь.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть его. Если бы он знал, как мне больно смотреть на него сейчас.

Нет. Я так не могу.

Внутри все сжимается, как будто сердце кто-то обернул колючей проволокой. Если я сейчас скажу правду, он подумает, что я истеричка. Он увидит, как я жду, как ревную, как снова становлюсь глупой девчонкой, которая не умеет держать дистанцию.

— Завтра ко мне приедет Федя, — выдыхаю я, даже не подумав.

Дима моргает, нахмурившись, словно пытается вспомнить, где уже он слышал это имя.

— Федя? — тянет он, то ли делая вид, что не может вспомнить, то ли реально не помнит его.

И вдруг я вижу, как его лицо меняется. Вспомнил.

— Это тот парень с гусарскими усами? — Дима прищуривается.

— Да, — спокойно отвечаю я.

— Не знал, что тебе нравится обильная растительность под носом.

Я невольно прикусываю язык, чтобы не хохотнуть.

— Какая разница, — тихо говорю я. — Может, он человек хороший.

— Может быть, — повторяет он с легкой насмешкой. — И что вы тут будете делать с Мистером Идеальные Усы?

— А это тебя не касается, — возмущенно произношу я.

— Как это не касается?

Я лучше промолчу, потому что любое слово выдаст, что я вру. Что никакого Феди завтра не будет, что я просто хочу защитить себя, хоть как-то вернуть контроль, который давно утек между пальцев.

Юшков смотрит на меня так, словно пытается проникнуть в мою голову и прочитать мои мысли. А потом он медленно тянется вперед, его рука уверенно ложится мне на талию.

Я чувствую его дыхание, и вот он уже совсем близко. Его губы почти касаются моих, но я отворачиваю голову.

— Не надо, — шепчу хрипло.

Дима долго смотрит на мою щеку, на шею, на пятна от мази. Потом тихо отстраняется, будто возвращается из какой-то опасной черты, за которую не стоило заходить.

— Понял, — глухо говорит он и выходит в коридор.

Я на пару секунд закрываю глаза и пытаюсь унять взбесившееся сердце. А потом беру себя в руки и направляюсь вслед за Димой.

Он проходит к двери и не торопясь обувается.

— Выздоравливай, — тихо произносит он.

— Спасибо.

И Юшков уходит. А меня тянет к двери неведомая сила. Я смотрю в глазок, Дима стоит на лестничной площадке вполоборота ко мне. Не уходит.

Секунда, две, три.

Потом он медленно качает головой, проводит ладонью по лицу и только тогда уходит.

ГЛАВА 28.

Дима

Варя сидит на переднем сиденье в своем кресле, болтает ногами и теребит ремень безопасности.

Машина едет медленно, утренние пробки. Бросаю на дочь задумчивый взгляд: она укачивает своего пупсика, поправляет его одежку.

— Папуя, — тянет малышка, — а мы едем к Лизе?

— Нет, Варварёнок, не к Лизе.

Она делает круглые глаза.

— А посему не к Лизе?

— Потому что Лиза занята.

Дочка думает, ковыряет пальчиком мягкую обивку кресла.

— А када мы поедем к Лизе?

Я вздыхаю. На секунду отвожу взгляд от дороги, пальцы сильнее сжимаются на руле.

— Не знаю, Варь.

— Мозет, вечелом поедем к Лизе?

— Варя, Лиза заболела, — горько усмехаюсь я, вспоминая нашу последнюю встречу.

У дочери происходит мгновенная реакция, ее губы вытягиваются, брови поднимаются.

— Тогда ее надо слочно лечить! Слочно, папуя!

— Лиза поправится и без нашей помощи, — стараюсь говорить спокойно. — Мы потом к ней сходим, когда она будет здорова.

— Неть, — хмурится Варя, — надо сейчас. Сто у нее болит? Голышко?

— Варя, хватит, — тон выходит жестче, чем я хотел произнести, поэтому я сразу смотрю на малышку. — У Лизы свои дела.

Она притихает, смотрит в окно, пальцем рисует на стекле что-то невидимое.

— Она нас больсе не любит?

Слова дочери, как удар под дых. Я-то все перенесу, а вот Варварёнок…

И я молчу, но не потому, что не знаю, что ответить, а потому что любое слово будет враньем.

Варя ждет моего ответа, а потом шепчет:

— Я соскучилась по Лизе.

Мой взгляд цепляется за красный свет светофора, я резко торможу.

— Я тоже, — выдыхаю почти беззвучно.

Дожидаемся зеленого сигнала, и машина катится дальше.

Я никак не могу выкинуть Лизу из головы. Ее бездонные глаза, когда я в последний раз стоял у ее двери, хриплый голос. И то, как она пыталась держаться, будто я ей совсем никто.

Блядь!

Сжимаю руль до побелевших костяшек.

Мне нужно отгородиться от того, что творится внутри. Но вместо этого я еду, и в голове крутится одно и то же:

«Она заболела. Она там одна».

И, черт возьми, мне хочется крутануть руль и помчаться к ней. Но, стиснув зубы, я продолжаю ехать к дому Лены.

Варя сидит задумчивая. Это ее редкое состояние, когда в ее светлой головке явно происходит мыслительный процесс.

Знаю, о чем думает, точнее о ком. О Лизе. Как и я. Юшковы