Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера - Ксения Маршал

простить. Так что все, что требуется, чтобы привести Валерию в чувства, это напомнить о дочери. Чем я и пользуюсь вероломно. – Соберись, Лера! Сейчас мы с тобой объединимся и накормим ребенка. Воспринимай меня как врача, я же тут ради того, чтобы помочь вам с Викой. В конце концов, чего я там не видел? И видел, и трогал, и даже целовал, – понижаю голос, а сам едва не корчусь от острых как перец чили воспоминаний. – Сейчас обещаю даже не смотреть, хорошо? Готова?

– Да, – глухо.

Не сопротивляется и не грозится убить меня – уже хорошо.

– Вот и умница. Как это у вас происходит: сидя, лежа? – приходится брать все в свои руки, потому что Лерка явно не вывозит. Молчит. Натягивает мои нервы как канаты, и даже обвинить ее ни в чем не получается. Не по ее прихоти мы все втроем в этой дерьмовой ситуации оказались. – Давай же, девочка моя, помоги, – прошу из последних сил. И Лера слушается.

– Помоги переодеться в ночнушку, – хрипит еле слышно. И я понимаю: все, победил! Держу морду кирпичом, чтобы не спугнуть ненароком. – У меня специальная.

Ромашкина позволяет залезть в ее шкаф с нижним бельем, и я, как самый честный придурок на свете, отвожу глаза, не разрешая себе любоваться простым хлопком и дерзкими кружевами. Со спины стаскиваю с острых плеч тяжелый халат. Медленно, будто самый желанный на свете подарок разворачиваю. Или бомбу обезвреживаю – одно неверное движение и рванет. Руки дрожат слишком заметно, чтобы Лера всерьез поверила в то, что я смог остаться равнодушным.

Да на моем месте даже импотент бы не смог! Бархатистая нежная кожа – кажется, я даже чувствую едва уловимый цветочный аромат, исходящий от нее, узкая талия, округлые бедра с двумя ничем не прикрытыми полушариями. После душа Ромашкина одевалась самостоятельно – видимо на нижнее белье ее сил не хватило.

– Лер-ра? – сиплю возмущенно. Она так при любом мужике бы по квартире рассекала? А если бы кое-как завязанный халат в неподходящий момент упал? Отшлепать бы заразу по аппетитным выпуклостям, чтобы неповадно было.

– Заткнись, Арсеньев, – цедит сквозь зубы.

Старается казаться отстраненной, но наше общее сбитое дыхание говорит об обратном.

16

Глеб

Долго любоваться идеальным как с картинки телом не приходится. Лерка грозно шипит, подгоняя, а Вика недовольно мявкает с кровати. Требует скорее мамочку. Так что уступаю Ромашкину дочке, обещая себе наверстать все чуть позже. Натягиваю на Валерию сорочку, больше напоминающую удлиненную футболку с глубоким вертикальным вырезом на застежках, и отпускаю.

Та юркает в кровать к дочери, ложится на бок. Вика подбирается ближе к матери, но видит, что грудь все еще прикрыта, и начинает нетерпеливо ворчать.

– Глеб… – слабо зовет Лера. Сглатываю. Слишком интимным будет то, о чем она попросит. Но выхода нет, и мы оба это знаем. Напряжение достигает апогея. Играет на натянутых нервах, делая каждое слово, каждое движение, каждый жест слишком значимым. Едва ли не судьбоносным. – Помоги расстегнуть кнопочки.

Сглатываю еще раз. Мои пальцы дрожат, когда тянусь ими к Валерии, сильно, словно у алкаша при виде заветной бутылки. Не слушаются нихрена. Кое-как размыкаю застежки и развожу в стороны края ткани. В ушах грохочет пульс. Даже если Лера и говорит что-то мне в эту секунду, все равно ничего не слышу. В полном нокауте нахожусь. Слепну, глохну, перестаю существовать, концентрируясь на женщине, которая и знать меня не желает.

От вида такой нежной и уютной Лерки, от того, как дочка пухлыми пальчиками ловко убирает мешающуюся ткань и приникает ртом к темной вершинке, делает глотательные движения, лечу в пропасть. Глаза обеих тут же прикрываются.

А мои ноги больше не держат, и я падаю на колени прямо рядом с кроватью. Любуюсь удивительной, интимной картиной и глаз не могу отвести. Вид кормящей матери, в которую превратилась моя Лера, задевает что-то глубинное. В нем наши истоки. Из поколения в поколение так происходило с нашими предками, и вот теперь мы с Валерией стоим на этом пути. На что я готов, чтобы остаться частью этого, а не быть выброшенным за борт? Ответ – на что угодно.

– Арсеньев, сгинь, – глухо бросает Лерка, лежа все также с закрытыми глазами.

– Не могу, – мой голос слишком охрип, чтобы звучать твердо, но никакие силы не способны выдворить меня из комнаты, где моя женщина кормит моего ребенка. Дарит дочке самое ценное, что есть у матери – свою безграничную любовь.

В этот момент что-то переворачивается в моей душе. Ненужное и старое отмирает, позволяя родиться новому. Глубокому и чистому. Девчонки словно переформатируют меня, показывая, как бывает, когда по-настоящему. И я бесконечно сильно хочу быть с ними, являться частью того удивительного, что они составляют.

В какой-то момент девочки переворачиваются на другую сторону, меняя грудь, а я все так же распростерт на полу, возле их ног. Даже свет выключить не могу, хоть и понимаю, что надо бы.

– Уходи, Глеб, – спустя какое-то время просит Лера. Она лежит ко мне спиной, и я не могу видеть ее лица. Но голос ровный и спокойный, а значит передышка пошла всем нам на пользу. – Вика уснула.

– Переложить ее в кроватку? – спрашиваю шепотом. Ищу любой повод, чтобы задержаться в этой спальне подольше, побыть рядом с ними.

– Не нужно. Вдруг она проснется среди ночи и начнет плакать, я ее вытащить не смогу. Пусть со мной спит.

– Хорошо, – отвечаю, но все еще не могу себя заставить сдвинуться с места.

Любуюсь ровной спиной, резким перепадом в районе талии, даже пушистые волосы Лерки доставляют эстетический оргазм. Так хочется прикоснуться, пропустить их между пальцев, пройтись подушечками по атласной коже, проследить этот путь губами… Все это мне еще только предстоит отвоевать.

– Чистое белье возьми в шкафу, там же лежат и полотенца, бери любое, – тихий командный голос Ромашкиной вырывает меня из грез. – Диван придется застелить самостоятельно, к сожалению, помочь я не могу. И когда будешь уходить, погаси свет, пожалуйста.

– Хорошо, – отзываюсь и продолжаю любоваться. Еще хоть пару секундочек.

– Спокойной ночи, Глеб, – с намеком.

– И вам спокойной, – с трудом поднимаюсь на ноги и все-таки оставляю поцелуй на пахнущем цветами затылке.

Лера едва заметно вздрагивает, но ничего не говорит. Гашу