Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера - Ксения Маршал

Со спортивными штанами труднее. Приходится повернуться к сидящему на корточках Арсеньеву лицом и старательно избегать его обжигающего взгляда. Чувствую, как он проходится им по моим голым ногам. Пальчики, лодыжки, колени, бедра… Кожа постепенно загорается и жжет, словно я не руки ошпарила, а ноги целиком. Послушно поднимаю одну ступню, затем вторую, кусая губы терплю, как Глеб натягивает резинку штанов до талии.

– Готово, – шепчет мне куда-то в макушку. Я вижу, как его грудь ходит ходуном, и замечаю, что моя собственная поднимается так же высоко и часто. Нам нужно срочно пространство, чтобы отгородиться друг от друга, но об этом приходится только мечтать.

– Идем, я помогу тебе умыться и почистить зубы, – горячие пальцы поднимают мое лицо за подбородок, а потемневший мерцающий взгляд впивается в мои глаза.

17

Пальцы Арсеньева, умывающие мое лицо, невыносимо нежные. Он делает все с такой осторожностью, словно я соткана из тончайшей паутины. Одно неловкое движение – и меня не станет.

Послушно открываю рот, чтобы Глеб прошелся по зубам щеткой. На ночь я их чистить не стала, но долго пренебрегать гигиеной не вариант. Арсеньев любовно заправляет мешающиеся локоны мне за уши и прижимается так тесно, пока я сижу на бортике ванной, будто не было этих полутора лет, а мы не расставались и сейчас просто балуемся.

«Это все не правда!» – хочется кричать во все горло, но я держусь. Пялюсь бездумно куда-то в район Арсеньевской яремной впадины, торчащей из расстегнутого ворота рубашки, и старательно гашу клокочущее внутри несогласие. Выбора у меня все равно нет. Как и другого выхода – помощь Глеба единственная, на которую я могу рассчитывать.

– Сама прополощу, – бубню, когда Арсеньев за неимением поблизости стакана подносит ладони к струе воды. Чем меньше я завишу от действий Глеба, тем лучше.

Он помогает вытереть лицо полотенцем. А потом ведет нас с Викой на кухню. Дочке под моим руководством делает растворимую кашу, мне – омлет. С луком, помидорами и сыром – как я люблю. Вот только вместо привычных мне пластмассовых овощей и самого дешевого сыра на тарелке лежат помидоры черри и аккуратные кусочки пармезана.

Пахнет божественно. Так что заталкиваю свою гордость куда поглубже и позволяю Арсеньеву накормить себя. Тем более после кормления грудью я всегда жутко голодная. Викусе, в отличие от меня, так сильно не везет. Дочке приходится возить ложкой по пластиковой тарелке самостоятельно. Но, судя по счастливой мордашке и пытливому выражению бирюзовых глазищ, она вовсе не против. Первый жидкий снаряд, поразивший тонкую занавеску, лишь подтверждает это предположение.

– Не твой эспрессо, – Глеб ставит передо мной кружку с кофе, из которой для удобства торчит трубочка. – Но тоже вроде неплохо.

Не успеваю ответить. Только слежу взглядом за следующей порцией каши, полетевшей на плиту и размазавшейся бурым пятном по белой эмалированной поверхности. Арсеньев демонстрирует чудеса выдержки и педагогизма:

– Сейчас отниму, – предупреждает строго, нахмурившись. – Ложку нужно в рот класть. Вот так, – берет своей крупной ладонью Викусину пухленькую и аккуратно корректирует траекторию. Дочка с явным удовольствием ест. – Поняла?

– Дя! – кивает наша кроха, и в Глеба тут же летит порция каши. Плюхается прямо на лоб и под мой хохот начинает стекать на глаза.

Выражение лица Арсеньева при этом бесценно. Обескураженность, возмущение, недовольство, и в то же время восхищение меткостью и ловкостью ручек дочери. Мол, растет кроха, вон уже какие финты выдает. Переводит вопросительный взгляд на меня, приходится утихомиривать рвущийся наружу смех.

– П-прости, – все еще хихикая, выдавливаю я. Слишком уж потешный вид у миллиардера Арсеньева, наследника великой фамилии, сидящего перепачканным кашей на моей простенькой кухне. – Просто забавно получилось, – пытаюсь оправдаться.

Вика, видя, что маме весело от ее поступка, тянется ложкой в тарелку, намереваясь повторить трюк, но Глеб каким-то чудом успевает выхватить оружие из детских шаловливых ручек.

– Нельзя! – объявляет строго.

Викуся куксится, выдавая порцию детского ворчания, а потом вдруг лезет в тарелку ладошкой, загребает внушительную порцию и с торжественным писком пуляет прямо в отца. На этот раз жидкое пятно расплывается по рубашке.

– Вика! – подскакиваю я, мигом растеряв все веселье, и осуждающе смотрю на дочь. – Ай-яй-яй! – говорю самое строгое из своего нового лексикона. – Очень плохо! – а дальше дело стопорится. Я просто не знаю, что делать.

Дочь несогласно поджимает губы и надувает щеки.

– Кто не умеет сидеть за столом, тот сидит на полу, – Глеб качает головой и расстегивает ремни стульчика. Ссаживает Вику на пол.

Дочка начинает обиженно реветь, но тут я согласна с Арсеньевым. Позволять подобное поведение нельзя, оставлять без последствий – тоже. Поэтому сижу молча, хотя при виде отчаянно плачущей Викуси сердце кровью обливается. Руки так и тянутся к своей малышке, чтобы поднять, приголубить и успокоить. Только усилием воли заставляю себя оставаться на месте. Наверное, эти муки высечены у меня на лице, потому как Глеб разглаживает пальцем мою переносицу, чмокает в висок и шепчет:

– Потерпи чуть-чуть, малыш. Сейчас я избавлюсь от грязной рубашки и успокою ее. Воспитание детей – штука нелегкая, – он щелкает меня по носу и скрывается в ванной.

Смотрю на Вику, у которой с исчезновением главного зрителя как будто исчез запал, слезы практически прекратились, и вздыхаю.

– Ну зачем ты так? Папу обидела…

Дочка мявкает что-то несогласное в ответ, но практически сразу же заинтересованно отвлекается на магнитики на холодильнике. Я их специально перевесила ближе к полу, чтобы ей было с чем играть. Перевожу взгляд в сторону ванной и тяжело сглатываю.

Арсеньев, как и обещал, избавился от грязной рубашки. Вот только надеть что-то взамен не потрудился. Широкие бугристые плечи, развитые грудные мышцы, кубики пресса, уходящие под пояс брюк. Я уже и забыла, что Глеб хорош не только в баснословно дорогих классических костюмах…

Да у меня кусок в горло не полезет! При виде такого-то великолепия… А Арсеньев как ни в чем ни бывало садится напротив и накалывает на вилку очередной кусок омлета.

– Ты не мог бы… – пытаясь подобрать слова, машу перебинтованной рукой напротив Глебовского лоснящегося торса, а голос отчетливо отдает в хрипоту. – Прикрыться, – выдаю наконец под внимательным насмешливым взглядом.

– А тебя что-то смущает? – взлетает в неподдельном удивлении темная бровь, подбивая на признание.

– Нет,