Опасная для Босса - Tommy Glub

вышла из салона. На ней белое платье, которое, я уверена, стоит как моя годовая стипендия, а может и две. Шелк? Шифон? Что-то невероятно дорогое, струящееся. Жемчужные серьги мерцают в лучах солнца. Перед ней — фарфоровая чашка кофе с золотой каймой и закрытый ноутбук последней модели.

Она поднимает взгляд, когда я подхожу. Улыбается — губы изгибаются в идеальную дугу, но улыбка холодная, без тепла в глазах, как у восковой фигуры.

— София. Садись.

Голос мягкий, но в нем сталь. Я опускаюсь на стул напротив. Официант тут же материализуется рядом — откуда он взялся? Будто из воздуха.

— Что будете заказывать? — его голос профессионально-вежливый, но во взгляде читается оценка: "Ты точно можешь здесь платить?"

— Эспрессо, — говорю, потому что это самое дешевое в меню, которое я успела увидеть.

Лина слегка усмехается — уголок губ дергается, будто она читает мои мысли и находит их забавными.

— Принесите ей капучино на кокосовом молоке и чизкейк, — говорит она официанту, не спрашивая моего мнения. — Нью-йорк. И еще воды. Негазированной, комнатной температуры.

Он кивает и исчезает так же бесшумно, как появился. Мы остаемся одни.

20 глава

Лина складывает руки на столе — идеальный маникюр, оттенок, ни одного скола. На безымянном пальце кольцо с бриллиантом размером с фалангу — подарок Никиты? Она изучает меня долгим взглядом — от макушки до видимой части туфель. Оценивает, взвешивает, прикидывает. Я стараюсь не ерзать, не отводить глаза, не показывать, как сильно нервничаю, хотя спина уже взмокла под блузкой.

— Итак, — наконец произносит она, растягивая слово, — двести тысяч в месяц. Ты серьезно? Или это была попытка меня отшить?

— Абсолютно серьезно, — отвечаю твердо, хотя голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Я не собираюсь рисковать работой за меньшее. Это мой минимум.

— Работой, — она повторяет с легкой иронией, смакуя слово. — Ты там всего неделю. Какая работа? Ты даже испытательный срок не прошла.

— Стажировка в вашей компании — это шанс, — говорю я, вспоминая совет Алинки, стараясь звучать убедительно. — Для меня, студентки из обычной семьи, это билет в будущее. Это возможность выбраться из... — я делаю паузу, — из того места, откуда я пришла. Если Никита Владиславович узнает, что я за ним следила, меня не просто уволят. Меня вообще нигде в этой сфере не возьмут потом. Черный список. Я рискую репутацией и будущим. Всей карьерой, которую еще не начала.

Она кивает медленно, задумчиво, будто это разумный аргумент.

— Понимаю. Логично. Но двести тысяч — это все равно много. Слишком много для студентки.

— Тогда найдите кого-то другого, — пожимаю плечами, пытаясь изобразить безразличие, хотя сердце колотится как бешеное. — Уверена, желающих много.

Пауза тянется. Официант приносит капучино и чизкейк — посуда звенит, когда он ставит ее на стол. Чизкейк выглядит как произведение искусства — слои, ягоды, какая-то золотая пыль сверху. Ставит передо мной с церемонным поклоном, и я киваю в знак благодарности.

Лина делает маленький глоток своего кофе, не сводя с меня глаз. Взгляд тяжелый, пронизывающий, будто рентген.

— Хорошо, — наконец произносит она, и я едва не роняю чашку от неожиданности. — Двести тысяч. Но у меня есть условия. Жесткие условия.

Внутри все сжимается в тугой узел, желудок проваливается куда-то вниз, но я киваю, стараясь выглядеть спокойной.

— Слушаю.

Она протягивает мне бумаги. Настоящий договор.

— Ты будешь присылать мне отчеты каждый день. Подробные. Детальные, — ее голос становится жестче, требовательнее. — Где он был, с кем встречался, о чем говорил, что делал. Время прибытия, время убытия. Никаких "забыла", "не заметила" или "не успела". Все подробно, вплоть до того, какого цвета у него галстук и что он ел на обед.

Я смотрю на документ, пытаясь прочитать хоть что-то, но буквы прыгают. Понимаю только одно — я подписываюсь на тотальную слежку.

— И еще, — добавляет она, наклоняясь ближе, — если я узнаю, что ты что-то скрыла или соврала, деньги придется вернуть. Все. С процентами.

— С процентами? — переспрашиваю, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Естественно, — она улыбается, обнажая идеально белые зубы. — Тридцать процентов годовых. Я не благотворительностью занимаюсь, София. Это бизнес-сделка. Ты получаешь деньги, я — информацию. Обман не прощается. И преследуется.

Я беру чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь, делаю глоток капучино. Горячее, чуть сладкое — молоко оставляет странное послевкусие. Пытаюсь выиграть время, собраться с мыслями, которые разбегаются, как тараканы.

— А если... — начинаю осторожно, подбирая слова, — если там нечего будет рассказывать? Если все будет обычно? Ну, он же работает. Встречи, переговоры, документы. Это вам тоже интересно?

Лина наклоняется еще ближе. Ее голос становится тише.

— Меня интересует абсолютно все, что касается Никиты. Каждая мелочь. Особенно то, что происходит вне офиса. С кем он общается, куда ездит, кому звонит, о чем разговаривает. И особенно, — она делает паузу, ее глаза сужаются, — с кем он спит.

Последние слова она произносит так спокойно, будто обсуждает погоду или курс валют. Но в ее глазах вспыхивает что-то острое, почти болезненное — ревность? Страх? Ненависть?

Я замираю с чашкой в руках. Капучино плещется, несколько капель падает на блюдце. Она знает? Подозревает? Или просто параноит без причины?

— Вы думаете, он вам изменяет? — спрашиваю тихо, почти шепотом.

— Я думаю, что все мужчины изменяют, — отвечает она, и в голосе слышна усталость. — Это в их природе. Инстинкт. Особенно такие, как Никита. Красивые, богатые, властные, уверенные в себе. Они привыкли брать, что хотят. Когда хотят. Они не умеют отказывать себе в удовольствиях. И я хочу знать, кого именно он хочет сейчас. Какая сука пытается увести его у меня.

В ее словах столько яда, что мне становится дурно. Это не просто ревность. Это что-то глубже, темнее — страх потерять не человека, а статус. Обида не на измену, а на удар по самолюбию. Желание контролировать не из любви, а из принципа.

— Понятно, — киваю я, чувствуя, как комок встает в горле. — Значит, вы хотите, чтобы я...

— Чтобы ты была моими глазами и ушами, — перебивает она, и ее ногти стучат по столу в нервном ритме. — Везде, где он бывает. В офисе, на встречах, на обедах, в командировках. Особенно в командировках. Мужчины в командировках чувствуют себя свободными. Думают, что их не видят.

Я сглатываю. Горло сухое, как наждачная бумага. Милан. Она знает про Милан?

— Я слышала, вы летите в Милан послезавтра, — продолжает Лина, и ее губы кривятся в подобии улыбки. — Это идеальная возможность. Другая страна, другие правила. Вдали от дома мужчины расслабляются. Становятся неосторожными. Показывают истинное лицо.

— И вы хотите, чтобы