Бывшая жена. Научусь летать без тебя - Элли Лартер

Она продолжает:

— Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...

— То есть, она теперь в коме?! — с ужасом спрашивает Зоя, и я, чтобы немного успокоить, сжимаю ее ладонь своей.

— Можно сказать и так, — кивает Светлана Ивановна. — Но я хочу, чтобы вы понимали: это сделано для ее блага. Чтобы организму было проще собрать все свои ресурсы и пустить их на восстановление.

— Сколько она пробудет в таком состоянии?! — спрашиваю я.

— Пока сложно сказать, но вряд ли меньше недели.

— Она может... умереть?! — спрашивает Зоя.

— Мы делаем все, чтобы этого не произошло...

— Вы уходите от ответа, доктор! — настаивает сестра.

— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что. Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...

— Ясно, — ледяным тоном говорит Зоя и быстрым шагом направляется прочь.

Я, конечно, бегу за ней.

32 глава ЗОЯ

В общем, я сдаюсь и рассказываю брату все.

Не только потому, что доверяю.

И не только потому, что он один-единственный знает, как разговорить меня.

В основном — потому, что я просто устала уже держать все это в себе, годами носить внутри эту боль, эту обиду, и притворяться перед всеми сильной, смелой, самостоятельной, гордой и... не знаю, идеальной?!

Потому что я не такая!

Я — поломанная изнутри!

Поломанная собственной матерью... которая обошлась со мной, как со своей игрушкой, своим питомцем, а не живой отдельной личностью, а потом еще и забыла об этом, словно ничего никогда не было!

Нормально ли это?!

Нет.

Но Слава понимает, принимает, обнимает меня, окружая теплом, заботой, безопасностью.

Эмоции так и льются из меня:

— Спасибо, брат! — благодарю я, с трудом сдерживая слезы. — Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...

— А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! — спрашивает он. — Подругам или, может быть, психотерапевту?!

— Нет. Мне было стыдно, — признаюсь я.

— Тебе нечего стыдиться, — качает Слава головой и очень просит меня пойти к доктору: — Пришло время разобраться с этим.

Я спорю, упираюсь, потому что мне страшно, но он прав, и в конце концов я соглашаюсь:

— Ла-а-адно.

Мгновение, когда я принимаю это решение, кажется мне совершенно прекрасным, пока рядом не появляется вдруг снова наш отец.

Боже, какой же он нелепый, неловкий, дурацкий!

Он шутит, просит и его тоже обнять, но я испытываю к нему лишь неприязнь.

К счастью, брат защищает меня, а потом нам и вовсе становится не до выяснения семейных отношений, потому что выходит докторка.

— Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, — обращается она сразу ко всей нашей компании. — Боюсь, мне нечем вас пока порадовать, — говорит она, и я чувствую, как мое сердце, словно вырванное из груди, падает в обрыв, по камням, разбиваясь в кровь... — Головной мозг начал отекать — это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...

Твою мать.

— То есть, она теперь в коме?! — спрашиваю я с ужасом, чувствуя при этом, как ладонь Славы сжимает мою в поддерживающем жесте. Спасибо, блин, конечно, но маме это никак не поможет!

И мне вдруг становится так страшно!

Потому что в моем понимании кома — это все, финал, конец.

Неизбежная смерть.

Конечно, докторка бормочет про то, что так и надо, так и задумано, и бла-бла-бла, но я не верю.

И честно спрашиваю:

— Она может... умереть?!

— Мы делаем все, чтобы этого не произошло... — лепечет моя собеседница в белом, но меня это не утешает.

Я честно заявляю, что она уходит от ответа, но...

— Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что, — сразу же оправдывается женщина. — Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете — только потратите впустую нервы и силы...

— Ясно, — хмыкаю я.

Говорю же: бла-бла-бла.

Ноль полезной информации.

Ждите.

Терпите.

Надейтесь на лучшее.

Еще бы сказала: молитесь.

Мда.

Делать здесь больше нечего.

Тем более что и видеть отца совсем не хочется.

Так что я просто срываюсь с места и быстрыми шагами иду прочь, едва поспевая за своим собственным сердцем, которое, кажется, все еще мчится вперед меня вниз, в бесконечную неизбежную бездну...

Конечно же, Славка устремляется за мной.

Спасибо хоть, что папаша не бежит.

Мне и одной тревожной души достаточно.

Понимая, что брат все равно не отстанет, в какой-то момент я останавливаюсь, как вкопанная, так что он налетает на меня сзади, и спрашиваю:

— Что?!

— Ничего, — говорит Слава спокойно, насколько это возможно, учитывая, что он бежал. — Не мог же я оставить тебя одну в таком состоянии.

— Мог.

— Не надо на меня раздражаться, я не виноват.

Я тяжело вздыхаю и мысленно считаю до десяти.

Потом киваю:

— Да, ты прав. Прости. Но мне сейчас правда лучше побыть одной.

— Уверена, что справишься?! — глаза брата смотрят мне в самую душу... если эта душа у меня вообще есть, потому что порой мне кажется, что я потеряла ее когда-то очень-очень давно...

— Да.

— Можем пойти в пиццерию... твою любимую, помнишь?! А можем — в кино. Вроде бы, как раз парочка отличных фильмов идет... Выбирай — или сама что-нибудь предложи. Я на все согласен, ты же знаешь.

— Я знаю, но... нет, спасибо, — я мотаю головой. — Завтра я пойду к психотерапевту, обещаю. Чтобы поговорить... обо всем этом, — делаю неопределенный жест, махнув куда-то в сторону реанимации, откуда мы только что убежали. — Но сегодня мне лучше побыть одной. Подумать.

Да, именно так.

Подумать о том, чего я лишала себя все эти годы.

Маминых объятий, тепла, разговоров...

А может, это она меня лишала?!

Должны ли мы вообще с ней поговорить об этом?!

И успеем ли?!

Ведь теперь она может умереть...

Не знаю.

Я все еще считаю, что мама виновата передо мной.

Даже Слава признал это, а ведь он тот еще мамин сын!

Но при этом, столкнувшись с болезненным, горьким, таким острым и таким неожиданным осознанием, что