Эдельвейс для орка - Лана Воронецкая

Я снова чувствую невероятную волну спокойствия и силы, которая исходит от него.

— Я так боялся за тебя, — шепчет он. — Когда почувствовал твою боль…

Мы стоим так несколько бесконечных мгновений, посреди пустынного пляжа, в полной тишине, нарушаемой лишь шумом волн. Его близость пьянит, его забота обезоруживает. Я понимаю, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

Наконец, он неохотно отстраняется.

— Нам нужно идти. Найти укрытие до темноты.

Мы идём по берегу, и чем дальше отходим от воды, тем отчётливее я понимаю, что узнаю это место. Этот кривой дуб у дороги, этот завалившийся колодец… что-то знакомое, из глубокого детства. Но я не могу ухватить воспоминание.

— Я чувствую твою печаль, связанную с этим местом, — тихо говорит Рейтан, словно слышит мои мысли.

И тут меня пронзает.

Картинка из прошлого вспыхивает перед глазами так ярко, будто это было вчера.

Вот мы с Лиамом, нам по десять лет, бежим по этой самой дороге, хохоча, и прячемся за этим дубом, играя в прятки. Его дом — первый на въезде в деревню, с красной черепицей и геранью на окнах.

Я останавливаюсь как вкопанная. Неверие. Этого не может быть.

РейТан отчего-то тоже становится серьёзным. Он молчал всю дорогу, как будто усиленно что-то обдумывал.

— Китти, мне очень нужно тебе рассказать кое-что важное о себе…

Маг набирается смелости, открывает рот, но я его перебиваю.

— Постой… — шепчу я, и сердце начинает стучать где-то в горле. — Это… это дорога к дому Лиама.

— Кто это? — напрягается маг.

Лиам… Я снова вижу смеющееся лицо мальчишки, его веснушки, его сбитые коленки. А потом… до нашего городка донеслись слухи.

«Крутогорье сожгли. Орки напали. Никто не выжил».

Растерянность сменяется болью. Острой, режущей, как тогда, десять лет назад. Я снова та маленькая девочка, которая плачет, потому что её лучшего друга больше нет. Слёзы внезапно наворачиваются на глаза и сами катятся по щекам.

— Лиам — мой друг. Ему было всего десять, — говорю я, и мой голос дрожит. — Орки… они убили его.

Боль перерастает в злость.

Злость на судьбу, на этих безжалостных тварей, на собственное бессилие.

Почему он? Почему его семья? За что? Эта несправедливость захлёстывает меня, и слёзы высыхают, уступая место холодной ярости.

— Я ненавижу их! — выкрикиваю последние слова, и ненависть, горячая и ядовитая, поднимается из самой глубины души, заставляя кровь стучать в висках. — Орки не люди, они монстры!

РейТан вздрагивает от моих слов.

Ярость — это огонь. Моя Хворь — это огонь. И сейчас они сливаются в одно целое.

Я кричу, и вместе с криком из моих ладоней вырывается волна слепящего пламени. Она ударяет в кривой, старый дуб — тот самый дуб, за которым мы прятались с Лиамом в детстве.

Сухое дерево вспыхивает, как факел.

Ярость мгновенно сменяется ужасом.

Я смотрю на свои руки, на пылающее дерево, и тошнота подступает к горлу. Животный страх перед собственной силой парализуют меня.

Вот, и Алия не удержала контроль и сожгла тот проклятый амбар.

— Нет… нет, нет, нет… — шепчу я, отступая от огня, от самой себя.

РейТан не пугается пламени. Он смотрит не на огонь, а на меня, на мой ужас. И делает шаг ко мне.

— Не подходи! — кричу я, думая о том, как убежать. — Я опасна!

Но маг не слушает.

Резким, смазанным движением он сокращает расстояние между нами, сгребает меня в охапку и прижимает к себе так крепко, что я не могу вздохнуть. Его язык неумолимо врывается ко мне в рот.

Это не нежный, трепетный поцелуй.

Это поцелуй-требование, поцелуй-усмирение. Властный, почти жестокий. Он не спрашивает, он берёт и подчиняет меня себе.

И я чувствую, как вместе с моим дыханием он втягивает в себя мой огонь, мою боль, мою Хворь. Он пьёт её, как воду, и я ощущаю, как бушующее пламя внутри меня утихает, превращаясь в тёплые, послушные ручейки.

Когда РейТан отрывается от моих губ, я стою, обессиленная и опустошённая, всё ещё оглушенная воспоминаниями.

Я поднимаю на него глаза, и на одно короткое мгновение туман, скрывающий его черты, рассеивается. Я вижу его лицо — мужественное, с высокими скулами, твёрдым подбородком и глазами, в которых плещется такая нежность, что у меня перехватывает дыхание.

Он действительно очень красивый. Мне не показалось.

Но почему-то его лицо вдруг становится… зелёным? Тут же подёргивается дымкой и снова расплывается.

Это всё дурацкие разговоры про орков! Воображение шалит. Привидится же.

— Ну хоть тебе я могу доверять? — мой голос дрожит. — Да? Ты ведь не обманешь меня? Что ты хотел мне рассказать? — спрашиваю я, вытирая злые слёзы.

РейТан молчит несколько долгих мгновений.

А потом говорит, и его голос звучит глухо и отстранённо:

— Хотел сказать, что если на этой земле была опасность, то люди будут избегать этих мест. Никто не будет искать нас здесь. А заодно… мы сможем узнать, что здесь произошло на самом деле.

— А что тут знать?! — взрываюсь я. — Эта деревня недалеко от Магической Завесы! Эти зелёные дикари напали и всех убили! Они не люди, они монстры! И заслуживают только смерти.

Маг стискивает зубы и снова тягостно молчит. Да что с ним такое? Неужели он не согласен со мной?

Я отворачиваюсь, не в силах вынести его отчуждения, смотрю на догорающий дуб.

Пепел кружится в воздухе, как чёрный снег. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькое послевкусие и звенящую пустоту.

Не говоря ни слова, я иду вперёд, по заросшей тропинке, которая когда-то была дорогой. Не знаю, зачем иду, просто ноги сами несут меня к единственному месту в этой мёртвой деревне, которое я помню.

К дому Лиама.

РейТан молча следует за мной. Он не пытается меня остановить или заговорить, он просто держится на несколько шагов позади, и я чувствую его присутствие, как тень, словно он мой молчаливый страж.

Не могу сдержать лёгкую улыбку, которую ему, конечно, не покажу. Маг не собирается меня бросать, хотя почему-то между нами возникло непонятное напряжение.

Глава 13

Дом Лиама всё ещё стоит. Он почернел от времени и непогоды, но, на удивление, не сильно разрушен. Просто заброшен, всеми забыт. Как и вся деревня Крутогорье.

За десять лет крыльцо прогнило, а красная черепица, которой так гордилась мама Лиама, покрылась мхом и лишайником.

Дверь сорвана с петель, и я, помедлив, вхожу внутрь.

Десять лет. Прошло десять лет, а я всё ещё чувствую здесь отголоски