Развод. Тайна с глазами мужа - Оксана Рэй

Ложь. Это все ложь. Каждое его слово. Я вижу это по тому, как он каждый раз отводит взгляд в сторону. Старая привычка, которая всегда выдает его с головой. Здесь есть что-то другое.

— Мы больше не твоя семья. — говорю я тихо. — Ты можешь позвонить нашему сыну. Рассказать ему правду. Разрушить его будущее. Можешь сделать так, что он возненавидит тебя всем сердцем. Но не забывай, что он не дурак. Он не будет слепо верить каждому твоему слову. Ему уже достаточно лет, чтобы понять, кто на самом деле разрушил семью.

Матвей замирает. В его глазах пробегает тень. Сомнение? Страх? Я не знаю. Но я чувствую, что попала в самую точку.

— Ты думаешь, я блефую и не позвоню ему? — его голос становится тише, но от этого не мягче. — Я не блефую, Вера.

— А я и не говорю, что блефуешь, — пожимаю плечами. — Я говорю, что ты идиот, если не понимаешь последствий. Позвони. Прямо сейчас. Набери номер и расскажи сыну, что у него есть брат, которого ты скрывал девять лет. Расскажи, что ты сейчас шантажируешь его мать. Расскажи, что наш брак разрушен, потому что ты спал с другой. Давай. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь это делать.

Тишина. Густая, вязкая. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах мечутся тени. Он словно просчитывает варианты, ищет выход.

— Хорошо, — говорит он вдруг, и его голос звучит почти спокойно. — Я не буду звонить Диме. Не сегодня. Но не потому что ты пытаешься сейчас давить на мою совесть, а потому что я не хочу, чтобы он меня возненавидел за разрушенные мечты. Но это ничего не меняет, — продолжает он, и его губы растягиваются в той самой улыбке, от которой у меня всегда ёкало сердце. А теперь сводит скулы от омерзения. — А теперь скажи мне, куда ты пойдешь после того, как подашь на развод? К родителям? Что они тебе скажут, когда узнают, что ты рушишь семью из-за гордости? Что ты лишаешь детей полной семьи? Думаешь, одной с двумя детьми так легко в обществе?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Вера в то, что он человек. Что в нём есть хоть капля совести.

Её нет. Абсолютно. Там пустота.

Я молчу. Смотрю на него и думаю о том, как я могла прожить с этим человеком столько лет. Как могла любить его. Как могла рожать от него детей.

В коридоре раздаётся шорох.

Мы оба замираем. Смотрим на дверь.

Слышим Анин голос. Она что-то говорит Егору, но слов не разобрать. Только интонации. Весёлые, беззаботные.

— Мам! — голос Ани звучит прямо за дверью.

Дверная ручка резко дёргается. Аня толкает дверь. Матвей не успевает среагировать, и она распахивается.

На мгновение я перестаю дышать.

— Мам, а мы можем проводить Егора, — говорит она. — Он до мамы не может дозвониться.

Я смотрю на неё и вижу, как её взгляд скользит по мне, потом по отцу, который стоит около меня.

— О, пап! А ты когда пришел?

— Недавно, Анют, — голос Матвея звучит ровно, даже ласково, но в нем сквозит напряжение. — Буквально пару минут назад зашёл.

— А-а, — тянет она, не совсем понимая, почему мы оба стоим в спальне как вкопанные, но не задаёт лишних вопросов. — Ладно. Я пойду пока собираться. Хотя, может, Егор сейчас дозвонится до мамы, и она его заберет. А-то она не отвечает. Егор, ты же попробуешь позвонить ей еще раз?

Тихие шаги. Затем Аня оборачивается. За её спиной с рюкзаком на плече стоит Егор. В одной руке стопка раскрасок, которые дала ему Аня. В другой ботинок, который он, судя по всему, собирался надеть. Он смотрит прямо на нас, и я вижу, как его лицо меняется.

Он открывает рот.

— Папа…

Глава 20

Вера

Аня замирает с круглыми от шока глазами. Её голова медленно поворачивается от Егора ко мне, потом к Матвею. Брови сходятся на переносице. Она явно не понимает, что происходит.

— Чего? — её голос звенит, как натянутая струна. — Егор, ты с ума сошел? Какой папа? — нервно усмехается она.

— Мой папа, — Егор показывает на Матвея рукой, в которой зажаты раскраски. — Вот же он. Пап, а ты чего здесь делаешь? Ты же говорил, что в командировке.

Тишина. Такая густая, что у меня закладывает уши.

Аня медленно поворачивается и подходит ближе к Егору. Оглядывает то Матвея, то меня.

— Папа? — её голос становится тонким, почти писклявым. — Он твой… он… почему он называет