Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Алиса улыбается в ответ, но улыбка выходит кривой – она боится: боится боли, боится неизвестности, боится, что ребёнок родится больным или слабым, или что она не справится.

Схватки усиливаются к вечеру, становятся чаще, больнее, и Алиса просит обезболивание. Ей ставят капельницу, и на время становится легче, но потом боль возвращается, накрывает волной, выбивает дыхание. Она лежит на кушетке, сжимает край простыни и смотрит в окно, где уже зажглись фонари, и думает о Потапе – о том, где он сейчас, что делает, помнит ли о ней, знает ли, что его ребёнок вот-вот появится на свет. Ей кажется, что если бы он был рядом, она не боялась бы так сильно, что его рука, тяжёлая и тёплая, могла бы выдержать эту боль, разделить её, превратить в нечто иное. Но его нет, и Алиса стискивает зубы и терпит, считает схватки, дышит по методике, которую учила на курсах, и чувствует, как внутри неё нарастает что-то огромное, невыносимое, что вот-вот разорвёт её на части.

К утру роды застопорились – схватки есть, а раскрытие не идёт, ребёнок не опускается, и врач, пожилой акушер с усталыми глазами, говорит Алисе:

– Нужно кесарево. Плод крупный, сама не родишь.

Алиса подписывает согласие, и её везут в операционную, где всё стерильно, бело и пахнет формалином, как в анатомичке на первом курсе. Она смотрит на лампы, на инструменты, на лица медсестёр в масках, и чувствует укол в позвоночник – и тело ниже пояса становится чужим, нечувствительным, будто она распалась на две половины: верхняя думает, боится, молится, а нижняя живёт своей жизнью, не спрашивая разрешения.

Она не видит, как разрезают, не чувствует, как достают ребёнка, но слышит крик – громкий, требовательный, такой сильный, что у неё слёзы текут по щекам, заливая маску, капая на простыню. Ей показывают малыша – красного, сморщенного, с кулачками, сжатыми так сильно, будто он уже готов драться за своё место в этом мире. Алиса смотрит на его маленькое лицо, на пухлые щёки, на тёмный пушок на голове и чувствует, как внутри неё разливается тепло, которое не сравнить ни с чем – ни с оргазмом, ни с любовью к мужчине, ни с мамиными объятиями. Она плачет, шепчет:

– Здравствуй, малыш, – и проваливается в темноту.

В палате она приходит в себя через несколько часов, чувствуя тупую боль внизу живота и странную лёгкость, будто из неё извлекли не только ребёнка, но и всю ту тяжесть, которую она носила последние девять месяцев – и физическую, и душевную. Рядом в прозрачной кроватке лежит её сын, сопит, шевелит пальчиками, и Алиса протягивает руку, касается его ладошки – крошечной, с острыми ноготками, и чувствует, как его пальцы сжимают её указательный палец. Она плачет снова – от счастья, от облегчения, от странной, пугающей любви, которая накрывает её с головой, не оставляя места ни для страха, ни для обиды, ни даже для воспоминаний о Потапе.

Она смотрит на сына и думает о том, что он похож на отца – тот же разрез глаз, те же тёмные ресницы, та же линия подбородка. И внутри неё, где-то глубоко, под слоями усталости и радости, шевелится надежда – глупая, нелогичная, но живучая, как сорняк на асфальте. «Может быть, он узнает, – думает она. – Может быть, он приедет, увидит его и захочет остаться». Она прогоняет эту мысль, потому что знает – не приедет. Он не звонил девять месяцев, не искал, не спрашивал. Он забыл о ней, и ей нужно забыть о нём, хотя бы ради этого маленького, который сейчас спит, прижимаясь к её пальцу, как к единственной опоре в этом огромном, холодном мире.

Алиса закрывает глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, как боль в швах отступает под действием лекарств, как сознание медленно уплывает в тёплую, вязкую темноту. Она уже почти засыпает, когда дверь палаты тихо открывается, и входит ночная медсестра – молоденькая, с круглым лицом и испуганными глазами.

– Алиса Львовна, – шепчет она, – вы не спите?

– Что случилось? – Алиса открывает глаза, и сердце её на секунду замирает – вдруг с ребёнком что-то не так.

– Да нет, всё нормально, – медсестра мнёт край халата. – Тут приходили. Мужчина какой-то. Большой, плечистый, глаза жёлтые почти. Спрашивал про вас, просил пустить в палату. Но в роддом после девяти вечера нельзя, мы не пустили. Он поругался и ушёл. Сказал, завтра вернётся. Вы знаете, кто это?

Алиса смотрит на неё, и внутри всё обрывается – этот запах, эти глаза, эта наглость врываться без спроса. Она знает, кто это. Но вслух говорит спокойно, даже равнодушно:

– Наверное, ошиблись палатой. У меня никого нет.

Медсестра кивает, извиняется и выходит, а Алиса остаётся лежать в полутьме, глядя на спящего сына, и чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. «Он пришёл, – пульсирует в висках. – Он пришёл». Она не знает, радоваться этому или бояться, но внутри, там, где жила надежда, снова затеплился огонёк, который она не сможет погасить, даже если очень захочет. Она закрывает глаза и проваливается в сон, а снится ей почему-то малина – крупная, сочная, рассыпанная по белому снегу, и медведь, который идёт к ней по ягодам, не разбирая дороги.

Глава 12. Пирожки с малиной

Потап идёт по коридору роддома, и ему кажется, что он здесь лишний – среди счастливых отцов, которые тычут пальцами в стёкла и показывают друг другу своих новорождённых, среди медсестёр с каталками, среди женщин в халатах, которые вышли подышать и теперь стоят у окна, глядя на парковку. У него сегодня консультация – заведующий попросил посмотреть сложную пациентку с послеродовым сепсисом, и Потап согласился, потому что ему всё равно, потому что дома его ждёт пустая берлога. Он идёт быстро, не глядя по сторонам, и его ноздри ловят привычные запахи – хлорка, лекарства, кровь, молоко, – и вдруг, посреди этого коктейля, он чувствует что-то знакомое. То, от чего внутри всё переворачивается, замирает, а потом начинает биться с бешеной силой. Запах Алисы.

Он останавливается, поворачивает голову, и его ноги сами несут его к двери с табличкой «Послеродовая палата № 312». Дверь приоткрыта, и он заглядывает внутрь, не стучась, потому что врачам можно, потому что он вообще никогда не стучится. Алиса лежит на кровати, бледная,