Ты моя, лисица! - Влада Ясная

а что нет. Из-за того, что для тебя я была просто удобной дырой, в которую можно кончить и забыть. Из-за того, что ты никогда не спрашивал, как у меня дела, что болит, о чём я думаю. Ты вообще когда-нибудь думал обо мне, кроме как когда хотел трахать?

Потап молчит. Он не может сказать, что она не права.

– Я принёс тебе подарок, – говорит он, чтобы сменить тему.

Он выходит в коридор, где оставил корзину, и возвращается – с банкой мёда в одной руке и корзинкой пирожков с малиной в другой. Он ставит их на тумбочку рядом с кроватью и смотрит на Алису с надеждой – глупой, щенячье, которую он никогда не испытывал ни к одной женщине.

– Вот, – говорит он. – Мёд, лесной, я сам у пасечника брал. И пирожки с малиной. Ты любишь же малину?

Алиса смотрит на корзину, потом на него, и в её глазах – сначала недоумение, потом усталость, потом злость.

– Потап, – говорит она медленно, будто объясняет ребёнку. – У меня аллергия на малину. Ты хоть знаешь, что у меня аллергия на малину?!

Он замирает. Смотрит на пирожки, на её лицо, и внутри него что-то рушится. Аллергия. У неё аллергия на малину. Он не знал. Он вообще не знал, что она любит и что не любит. Он вспоминает, как она кормила его малиновым вареньем, а сама не ела. Как она говорила, что не голодна, а он не задумывался. Как она пила чай без варенья, а он думал, что она просто не любит сладкое.

– Ты… ты не говорила, – выдавливает он.

– Я говорила, – отвечает она. – Много раз. Ты просто не слушал. Как всегда.

Потап чувствует, как внутри него поднимается стыд – такой сильный, что он готов провалиться сквозь землю. Он пришёл извиняться, пришёл мириться, а получилось, что он снова показал, как ему плевать на неё. Он купил пирожки, которые любит сам, и принёс их ей, как будто она – продолжение его самого, а не отдельный человек.

– Я… я не хотел, – говорит он, но голос его звучит глухо.

– Ты никогда не хотел, – Алиса отворачивается и смотрит на ребёнка. – Уходи, Потап.

Вместо того чтобы уйти, он вдруг взрывается. Стыд, унижение, злость на себя – всё это выплёскивается наружу, и он рявкает:

– Ты какого хера скрыла, а?! Я имею право знать, что у меня есть сын! Ты не имела права скрывать это от меня!

Алиса медленно поворачивается, и её лицо – каменное.

– Не имела права? – переспрашивает она. – А ты имел право говорить, что ребёнок не твой? Имел право трахать каждую юбку, пока я лежала на сохранении? Имел право не звонить девять месяцев? Какое ты имел право, Потап?

Он не знает, что ответить. Он просто стоит посреди палаты, огромный, растерянный, и чувствует себя мальчишкой, которого мать оставила в больнице одного на праздники.

– Уходи, – повторяет Алиса. – Пошёл вон.

– Я не уйду, – рычит он, и его глаза снова желтеют. – Я хочу видеть сына.

– Ты не увидишь его, – она берёт с тумбочки детскую бутылочку и швыряет в него. Бутылочка попадает в плечо, отскакивает и падает на пол. – Пошёл вон, Потап! Пошёл вон! Ненавижу тебя! Ненавижу! Убирайся и не подходи к нам, слышишь?! Ни к нему, ни ко мне! Ты нам не нужен!

Пластмассовая крышка отлетает и катится под кровать. В палате повисает тишина – только ребёнок всхлипывает во сне, да где-то в коридоре гремят каталками. Потап смотрит на Алису, на её трясущиеся руки, на её заплаканное лицо, и понимает: сейчас он здесь лишний. Он разворачивается и выходит, не прощаясь, не оглядываясь. В коридоре он прислоняется к стене, закрывает глаза и дышит так глубоко, что лёгкие вот-вот лопнут. Внутри медведь воет, рвётся обратно, в палату, к детёнышу, но он затыкает зверя, сжимает челюсти и идёт к выходу.

На парковке он садится в джип, нервно ест пирожки и смотрит на окна роддома, за которыми остались его сын и женщина, которую он потерял по собственной глупости. Он не может остановиться, пока корзинка не пустеет. Тогда он заводит двигатель

– На хер её, – бормочет он, выруливая со стоянки. – Не последняя. И ребёнок не последний.

Он едет домой и всю дорогу повторяет это как мантру. Но внутри медведь скребётся, и запах детёныша не выветривается из ноздрей, даже когда он заезжает на парковку, поднимается в квартиру и падает на кровать, не раздеваясь. Он смотрит в потолок, и перед глазами стоит лицо Алисы – бледное, уставшее, но такое красивое, что у него перехватывает дыхание. И он понимает, что ни хера не забудет. Не забудет ни её, ни мальчика с запахом мёда и леса. Но пока он просто лежит и смотрит в потолок, чувствуя, как внутри него растёт что-то новое – не злость, не похоть, а странное, щемящее чувство, похожее на голод, который не утолить ни едой, ни сексом, ни работой. Он не знает, как это называется, но догадывается – тоска. Тоска по дому, которого у него никогда не было.

Глава 13. Дорога домой

Утро начинается с того, что медсестра приносит выписной эпикриз и говорит: «Ну что, мамочка, собирайся, твой богатырь уже готов покорять мир». Алиса смотрит на сына – он лежит в кроватке, сопит, сжимает кулачки, и ей кажется, что он стал больше за эту неделю, будто время в роддоме течёт иначе, быстрее, и она боится, что не успеет привыкнуть к этой новой жизни, к этому маленькому человеку, который теперь будет всегда с ней, куда бы она ни поехала. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами, и внутри разливается тепло, такое сильное, что перехватывает дыхание, и одновременно страх – огромный, липкий, который просыпается каждый раз, когда она думает о будущем.

Она собирает вещи в сумку: распашонки, пелёнки, памперсы, – и её руки двигаются механически, потому что мысли где-то далеко. Она вспоминает лицо Потапа, когда он сказал: «Ты не говорила». Врёт. Она говорила. Много раз. О том, что у неё аллергия на малину, о том, что она боится грозы, о том, что любит, когда её обнимают, а не просто трахают. Он не слушал. Или слушал, но