Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Писк. Тишина.

– Алиса… – его голос хриплый, непривычный. – Это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала… я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…

Он замолкает, сглатывает, чувствует, как в горле встаёт ком.

– Я люблю тебя, – выдавливает он, и эти слова обжигают горло, как кипяток. – Наверное… не знаю… просто… береги сына. Я приеду.

Он сбрасывает, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Внутри медведь воет, требует детёныша, требует бежать, искать, крушить, но Потап не может. Он понятия не имеет, где Алиса. Он не знает даже, в каком городе искать. Он мог бы спросить в голосовухе, но теперь, когда понял, что и в этот раз облажался, он просто не мог позвонить еще раз и просить ее сжалиться и сказать ему адрес.

В дверь стучат. Потап не отвечает. Стук повторяется, потом голос Зины:

– Илья Потапович, вы там? Я кофе принесла. С марципановой конфетой. Угощайтесь!

Потап смотрит на дверь и чувствует, как внутри него поднимается злость – не на Зину, а на себя, на свою жизнь, на то, что он променял настоящую женщину на ту, которая прыгает от радости из-за чужих конфет.

– Уйди, – говорит он тихо, но Зина не слышит.

– Что? – она приоткрывает дверь, просовывает голову и улыбается. – Вы не в духе? Может, поговорим?

– Оставь, я потом съем, мне надо работать.

Он остаётся один. Смотрит на телефон, на пустой экран, и думает о том, что он только что сказал «люблю» – в первый раз в жизни, в пустоту, на голосовую почту, потому что не смог сказать в глаза.

Он достаёт из ящика стола бутылку коньяка – припрятал на чёрный день, – откручивает пробку и делает большой глоток. Жидкость обжигает горло, и это почти физическая боль, почти достаточная, чтобы заглушить ту, что внутри. Почти.

Он не знает, что делать дальше. Не знает, как искать Алису. Не знает, захочет ли она его видеть. Не знает, сможет ли он быть отцом. Он ничего не знает, кроме того, что внутри него, там, где раньше была только пустота, теперь поселилось что-то новое – не любовь, не нежность, а острое, жгучее чувство, похожее на голод. Он хочет найти её. Хочет увидеть сына. Хочет попробовать стать тем, кем никогда не был.

Он делает ещё один глоток, и в этот момент в дверь тихо стучат – не так, как стучала Зина, требовательно и навязчиво, а робко, неуверенно. Потап не отвечает, но дверь всё равно приоткрывается, и в щель просовывается голова Кости.

– Илья Потапович, извините, я не вовремя, – бормочет интерн, и в его руках папка с историей болезни. – Там пациентка из триста двадцатой, у неё послеоперационные швы… я не уверен, что правильно обработал, не могли бы вы взглянуть?

Потап медленно поворачивается в кресле, и его глаза – уже не серые, а тёмные, почти чёрные – впиваются в Костю. Парень съёживается, но не уходит, надеясь, наверное, что его сейчас научат, направят, спасут.

– Ты не уверен? – переспрашивает Потап, и его голос звучит тихо, почти ласково, но от этой ласки у Кости подкашиваются колени. – Ты не уверен? А кто должен быть уверен? Я? Я за тебя учился? Я за тебя швы накладывал?

– Я просто… – Костя делает шаг назад, но Потап уже встаёт, нависает над ним, и его тень накрывает испуганное лицо интерна.

– Ты просто, – рычит Потап, – ты просто бездарь, который не может отличить лигатуру от узла! Я не работаю с теми, кто не понимает с первого раза. Ты меня слышишь? Если тебе нужно объяснять дважды, иди в патологоанатомы. Там твоё место. С мёртвыми не ошибаются. Они не жалуются.

Костя пятится, спотыкается о порог, папка падает из его рук, и листы с записями разлетаются по полу. Он не поднимает их, просто разворачивается и бежит прочь – так быстро, как позволяют его дрожащие ноги. Потап смотрит ему вслед, и внутри него на секунду вспыхивает удовлетворение – короткое, обжигающее, как удар хлыста. Он снова унизил кого-то, кто слабее. Он снова доказал, что он здесь главный. Но уже через секунду это чувство гаснет, и остаётся только пустота – такая же тягучая, как коньяк на языке, такая же горькая, как его мысли об Алисе.

Он не успевает допить, в дверь снова стучат, но на этот раз уверенно, спокойно. Потап рявкает:

–Войдите, – и на пороге появляется Жанна. Она в расстёгнутом халате, под которым виднеется кружево лифчика, и смотрит на него без испуга, без подобострастия – только с лёгким любопытством, как кошка, которая чует, что хозяин не в духе, но всё равно лезет на руки.

– Илья Потапович, у меня к вам вопрос по вчерашней пациентке, – говорит она, закрывая за собой дверь, и её голос звучит нарочито деловито, хотя в глазах уже пляшут чёртики. – Но, кажется, вы сейчас не в состоянии обсуждать работу.

– А в каком я состоянии? – спрашивает он, откидываясь в кресле.

– В таком, когда мужику нужно выпустить пар, – Жанна подходит ближе, садится на край его стола, и халат распадается, открывая длинные ноги в чёрных чулках. – Я ошибаюсь?

Потап смотрит на неё долгим взглядом. Жанна не Зина. Она не требует компенсации, не строит планов на замужество, не льёт дешёвые духи. Она просто берёт своё, когда он предлагает, и не обижается, когда он пропадает. Сейчас он видит в её глазах не жалость, а азарт – и это именно то, что ему нужно. Он не может позволить себе выглядеть сдувшимся шариком. Он Потап, чёрт возьми.

– Не ошибаешься, – говорит он, встаёт и обходит стол, останавливаясь у неё за спиной. – Но сегодня я буду командиром. Ты будешь выполнять всё, что я скажу. Без вопросов. Нарушишь – накажу.

– А мне нравятся наказания, – шепчет она, и её голос дрожит от предвкушения.

– Встань, – приказывает он. – Лицом к столу.

Она поднимается, поворачивается, и он чувствует её запах – терпкий, женский, уже наливающийся влагой. Она поднимается, и он оказывается у неё за спиной. Его руки ложатся ей на плечи, медленно скользят вниз, к ключицам, к застёжке халата. Он расстёгивает пуговицы одну за другой, не торопясь, и Жанна