Ты моя, лисица! - Влада Ясная

– Ладно, – шепчет он сам себе. – Ладно. Дальше.

Он берёт следующий номер – частная клиника на Петроградской, где Алиса когда-то хотела работать. Набирает, ждёт. На этот раз отвечает молодой администратор, голос вежливый, пластиковый.

– Добрый день, клиника «Авиценна», чем могу помочь?

– Здравствуйте, – Потап старается говорить ровно, но его пальцы барабанят по столу. – Подскажите, пожалуйста, у вас работает гинеколог Лисицына Алиса Львовна?

– Лисицына? – пауза, клавиши щёлкают. – Нет, такой нет. А кто её рекомендовал?

– Я её муж, – выдавливает Потап, и это слово обжигает горло. – Хочу записать жену на приём.

– Понятно. – администратор смягчается, но голос остаётся дежурным. – Вы не ошиблись клиникой? Может, она в другом филиале?

– Не знаю, – цедит Потап. – А вы можете проверить?

Потап долго слушает тишину в трубке, пока не возвращается администратор. Алиса здесь тоже не работает. Потап сжимает челюсть так, что сводит скулы, и смотрит на список. Десять клиник. Двадцать. Он обзвонит все, если понадобится. Он набирает третий номер – женская консультация на Василеостровской, где они когда-то вместе проходили практику. Длинные гудки, потом щелчок, и голос пожилой женщины, знакомый, почти родной – Вера Павловна, которая учила их заполнять карты.

– Консультация номер семь, добрый день.

– Вера Павловна? – Потап не узнаёт свой голос – он звучит глухо, почти жалко. – Это Илья Медведев, хирург из сорок пятой. Вы меня помните?

– Илья Потапович? – пауза, потом тёплое, удивлённое. – Конечно, помню. А чего звоните? Не случилось ли чего?

– Скажите, – Потап сглатывает, чувствует, как пересохло в горле. – Алиса Лисицына к вам не устраивалась? Ну, после декрета?

Тишина. Вера Павловна молчит так долго, что Потап начинает слышать, как кровь стучит в висках.

– Илья Потапович, – наконец говорит она, и в её голосе появляется осторожность. – Алиса Львовна не работала у нас.

Он откидывается в кресле, закрывает глаза, и внутри медведь воет – не рычит, а воет по-настоящему, протяжно, как собака на цепи. Потап трёт лицо руками, потом резко встаёт, подходит к окну. Он не сдастся. Он обзвонит всё, что можно, придумает легенду, унизится, соврёт, но найдёт. Он возвращается к столу, берёт телефон и набирает следующий номер.

– Детская поликлиника номер три, – отвечает звонкий голос. – Слушаю.

Потап сглатывает, собирается с мыслями.

– Здравствуйте, я отец новорождённого. Мальчик, родился двадцатого числа. Хочу узнать, не зарегистрирован ли мой ребёнок в вашей поликлинике? Мы переехали недавно, и…

– ФИО ребёнка? – перебивает администратор.

– Медведев, – Потап называет свою фамилию, не придумав ничего лучше. – Илья… Ильич.

– По какому адресу вы прописаны?

Потап замолкает. Он не знает адреса Алисы. Он не знает даже района.

– Мы временно не прописаны, – выдавливает он. – Живём у родственников.

– Тогда вам нужно обратиться в поликлинику по месту временного пребывания, – администратор говорит ровно, но в голосе проскальзывает усталость. – Без адреса я не могу проверить.

– А если я назову имя матери? – Потап чувствует, как в голосе проскальзывают отчаянные нотки. – Лисицына Алиса Львовна.

– Молодой человек, мы не ищем детей по фамилии матери. Дайте мне адрес, или я вынуждена прервать разговор.

– Пожалуйста, – Потап сжимает трубку, чувствует, как пот заливает пальцы. – Это очень важно. Мой ребёнок может быть болен, мне нужно…

– Вы сказали, он родился двадцатого? – администратор смягчается, но ненадолго. – Свидетельство о рождении уже получили? Тогда обратитесь в паспортный стол. Удачи.

Потап сидит, глядя на телефон, и чувствует, как внутри медведь затихает, съёживается, и это ещё страшнее, чем вой. Он не знает, куда звонить дальше. Он перебирает список – ещё десять клиник, двадцать, – но внутри уже пульсирует отчаяние: она ушла. Она не оставила следов. Он никогда её не найдёт.

Потап отбрасывает телефон, встаёт и начинает ходить по кабинету – от стены к стене, от стены к стене, – и его ботинки гулко стучат по линолеуму. Везде одно и то же – вежливое «нет», иногда раздражённое «мы не разглашаем информацию», иногда удивлённое «а кто её ищет?».

Проходит неделя, вторая. Потап работает как автомат – операции, обходы, консилиумы. Он почти не разговаривает с коллегами, игнорирует Зину, которая продолжает подлизываться, и даже Жанна получает от ворот поворот. Он ездит домой, засыпает в пустой постели, и ему снятся медовые глаза ребёнка. Утром он просыпается и снова идёт на работу, потому что если остановится, то сойдёт с ума.

***

Зина чувствует его слабину. Она видит, что Потап стал рассеянным, реже огрызается, пропадает в кабинете с закрытой дверью и даже не смотрит в её сторону, когда она проходит мимо с кофе. Раньше он хотя бы огрызался, бросал короткое «отвали», а теперь просто не замечает – как будто её не существует вовсе. Это бесит Зину сильнее, чем его грубость, потому что равнодушие она не умеет побеждать. Она привыкла добиваться своего через скандалы, слёзы, требования, но против пустоты её оружие не работает. Она решает действовать иначе: не ждать, пока он заметит, а ворваться в его жизнь с ноги, захватить территорию, заявить права. В её голове уже созрел план: она переедет к нему, будет готовить, стирать, ублажать, и он поймёт, что без неё ему не выжить. Зина не думает о том, что Потап может сопротивляться. Она вообще не привыкла думать о чужих желаниях.

Однажды вечером, когда Потап возвращается домой уставший после двенадцатичасовой смены и новых безуспешных звонков в клиники, его встречает у подъезда Зина. Она стоит, прислонившись к стене. Рядом с ней – два чемодана.

– Илья, – говорит она, преграждая ему путь, – мы должны поговорить.

– Не сейчас, – он обходит её, но она хватает его за рукав.

– Я буду здесь жить, – заявляет Зина, и её голос звучит так, будто она решает, куда поставить новый диван.

– С ума сошла? – он даже не повышает голос, потому что шок перекрывает ярость.

– Я всё решила, – Зина подхватывает чемоданы и, не дожидаясь приглашения, идёт к подъездной двери. – Ты один, я одна. Самое время. Не бойся, я тебя не стесню.

Потап не двигается. Он выдыхает, трёт переносицу, и внутри него медведь начинает рычать – от злости, от бессилия, от того, что бабы лезут в его жизнь,