Ты моя, лисица! - Влада Ясная

– Тридцать, – поправляет она.

– И ни разу не просили у меня помощи. А я лучший хирург.

– Это взятка, – она усмехается, но в её глазах уже нет прежней твёрдости.

– Это благодарность, – поправляет Потап. – За то, что вы поможете отцу найти своего ребёнка.

Она молчит долго, так долго, что Потап чувствует, как внутри медведь начинает выть. Потом она вздыхает, смотрит на него и говорит:

– Ждите меня у кадров через десять минут. Только никому ни слова.

Она уходит, а Потап выходит на улицу, чтобы перевести дух. Внутри него всё кипит – надежда, страх, отчаяние. Он не знает, принесёт ли ему этот адрес облегчение, или он упрётся в закрытую дверь, за которой нет Алисы. Он ждёт. Смотрит на часы. Десять минут тянутся как вечность.

Он возвращается в больницу, поднимается на второй этаж, и у кадрового отдела его встречает Зоя Сергеевна с папкой в руках.

– Держите, – она протягивает ему тонкое личное дело. – Только быстро. Я делаю вид, что искала старые бланки.

Потап открывает папку, просматривает дипломы, сертификаты, заявление о приёме на работу – и находит копию паспорта. Находит прописку. Он закрывает папку, возвращает её, и смотрит на Зою Сергеевну.

– Спасибо, – говорит он, и в его голосе – столько благодарности, сколько она не слышала от него никогда.

– Лучше бы вы благодарили не меня, а её, – качает головой старуха. – Что вы с ней сделали, Илья Потапович? Она хорошая была. Тихая. А вы…

– Я знаю, – перебивает он и уходит, не слушая.

Он почти бежит к парковке, и внутри медведь, который выл и скрёбся, вдруг замолкает. Он знает, куда ехать. Он найдёт её. Он не успокоится, пока не увидит её лицо, пока не возьмёт на руки сына. Он садится в джип, заводит двигатель и смотрит на карту. Два часа езды. Он выезжает, даже не оглянувшись на освещённые окна больницы, где всё ещё идёт праздник, где все радуются, смеются, живут дальше. А он едет к той, кто стала его болью, его меткой, его единственной надеждой.

Глава 17. Три условия

Дорога до Великого Новгорода кажется Потапу вечной. Он гонит джип по ночной трассе, обгоняет фуры. Боль в шее пульсирует, но теперь это не злая, изматывающая боль, а что-то другое – напоминание, маяк, который ведёт его вперёд. Он находит улицу Горького, дом 17, старенькую пятиэтажку с облупившейся штукатуркой и покосившимися балконами. Парковка забита, он оставляет машину у обочины и выключает двигатель.

Тишина. Только где-то лает собака и шуршат шины проезжающих машин. Потап смотрит на окна четвёртого этажа – там, где по идее должна быть квартира 42. Темно. Спит. Он достаёт телефон, смотрит на время – половина одиннадцатого. Он может подняться, позвонить в дверь, разбудить её, но что-то останавливает. Страх? Неуверенность? Он не знает. Он просто сидит в машине, сжимает руль и ждёт. Ждёт, когда рассветёт, когда она выйдет, когда он увидит её – в первый раз после роддома.

Через час он замечает движение в окне. Зажигается свет, мелькает тень. Потап вылезает из машины, поправляет куртку и идёт к подъезду. Он не знает, что скажет. Он репетировал всю дорогу, но слова разбегаются, как тараканы, оставляя только сухое, колючее «здравствуй». Он поднимается на четвёртый этаж пешком. Подходит к двери, слышит за ней голоса – Алисы и её мамы. Они о чём-то спорят, но слов не разобрать. Потап поднимает руку, чтобы позвонить, и замирает. Потом стучит – кулаком, три раза, громко, настойчиво.

Голоса замолкают. Шаги. Дверь открывает не Алиса, а её мама – невысокая, крепкая женщина с короткой стрижкой и цепкими глазами, в которых сразу вспыхивает узнавание и ненависть.

– Ты, – говорит она, и её голос звучит как приговор. – Что тебе надо?

– Мне нужно поговорить с Алисой, – Потап старается говорить спокойно, но внутри медведь рвётся наружу.

– Нечего тебе с ней говорить. Она не хочет тебя видеть.

– Это не вам решать, – он делает шаг вперёд, но мама загораживает проход.

– Мне. Потому что я её мать. А ты кто?

– Пожалуйста, – слышит он вдруг голос Алисы из-за спины мамы. Она стоит в коридоре, закутанная в халат, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Она похудела, побледнела, но её глаза – те же, голубые, с лисьим прищуром. – Пусти его, мам. Я сама.

Мама нехотя отступает, но не уходит – остаётся в прихожей, скрестив руки на груди. Потап переступает порог, и его тут же накрывает запах Алисы – молочный, сладковатый, с нотками ромашки и чего-то ещё, неуловимого, что он искал в других женщинах и никогда не находил. У него перехватывает дыхание.

– Алиса, – говорит он, и голос его срывается.

– Ты узнал адрес, – она смотрит на него без улыбки. – Молодец. Я уже решила, ты не додумаешься.

– Я додумался. – он делает шаг к ней, но она отступает.

– Не подходи.

– Я хочу увидеть сына.

– Нет.

– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствует, как когти впиваются в ладони. – Он мой. Я имею право.

– Ты потерял право, когда спросил, уверена ли я, что он твой.

Она говорит это спокойно, но Потап чувствует, как её голос дрожит. Он понимает, что не переубедит её сейчас, что любое слово, любой жест – всё будет против него. Тогда он играет по-другому. Он надавливает на жалость.

– Сын хочет видеть отца, – говорит он, и его голос звучит тихо, почти жалобно. – Ты не имеешь права лишать его этого.

– Ему две недели, – усмехается Алиса. – Он не знает, что такое отец.

Потап не идёт на штурм. Он понимает, что если сейчас ворвётся в квартиру, мать Алисы вызовет полицию, и он останется ни с чем. Он спускается к машине и откидывает сиденье, пытается уснуть. Не получается. В голове – хаос. Он прокручивает возможные разговоры, репетирует фразы, и боль в шее пульсирует в такт сердцу.

Под утро он всё же задрёмывает, а просыпается от того, что кто-то стучит в стекло. Открывает глаза – за окном уже светло, а перед джипом стоит та самая соседка, которая выгуливает таксу.

– Вы к кому? – подозрительно спрашивает она, рассматривая его помятую куртку и