Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.

Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.

– Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?

Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.

– Какой документ?

Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.

– Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.

– Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.

– А почему она врёт?

– Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.

Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.

– Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.

– Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.

– Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.

Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.

Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.

Глава 16. След

Боль приходит не сразу. Сначала это просто неприятное ощущение в основании шеи – там, где позвоночник переходит в череп, – будто кто-то невидимой нитью стягивает мышцы. Потап трёт это место ладонью, пожимает плечами, думает, что просто застудил или отсидел в неудобной позе за операционным столом. Он принимает обезболивающее, мажет мазью, ставит согревающий компресс, но боль не уходит. Она становится глубже, острее, будто кто-то ввинчивает сверло в позвоночник, медленно, методично, с каждым днём всё сильнее.

Он не может повернуть голову вправо. Ему приходится разворачиваться всем корпусом, чтобы посмотреть на ассистента во время операции, и это бесит его – его идеальное тело, его выверенные движения вдруг дают сбой. Он злится на себя, на эту боль, на своё бессилие. Он проходит рентген, потом МРТ, сам изучает снимки. Всё чисто. Ни грыж, ни защемлений, ни остеохондроза, ни даже намёка на воспаление. Врач-невролог, к которому он идёт на консультацию, разводит руками:

– Илья Потапович, у вас идеальная шея. Как у космонавта. Я не вижу патологии.

– А боль? – возражает Потап, и его глаза желтеют от бессилия.

– Возможно, психосоматика, – предполагает невролог и тут же жалеет об этом, потому что Потап смотрит на него так, будто собирается свернуть челюсть.

Потап уходит, хлопнув дверью. Психосоматика. Какая, на хер, психосоматика, когда он хирург, когда он каждый день режет живые тела, когда он Потап, мать его, Медведев? Он пьёт коньяк, но боль не уходит.

На работе он злой, сосредоточенный, почти не разговаривает с коллегами. Костя обходит его стороной, Зина тоже не суётся после истории с доносом. Только Жанна, когда они сталкиваются в коридоре, смотрит на него долгим взглядом и говорит:

– Ты себя в зеркало видел? Мешки под глазами, ходишь, как зомби. И шеей всё время крутишь, будто болит.

– Не твоё дело, – отвечает он, но внутри медведь подсказывает: может, она права. Может, надо к кому-то ещё сходить. Не к человеку – к оборотню.

Аркадий Степанович – старый хирург, ещё из тех, кто помнит времена, когда оборотни скрывались в лесах, а не в элитных клиниках. Он давно на пенсии, но иногда консультирует сложные случаи, потому что его нюх и чутьё до сих пор острее любого томографа. Потап звонит ему, договаривается о встрече, и вечером, после смены, едет к нему в старый дом на окраине Питера.

Аркадий Степанович встречает его на пороге. Он низкий, коренастый, с седой бородой и глазами, которые смотрят из-под густых бровей с прищуром, будто видят больше, чем положено.

– Проходи, Илья, – говорит он, пропуская Потапа в комнату, где пахнет травами и воском. – Рассказывай.

– Шея болит, – Потап садится на табурет, трогает основание черепа. – Ничего не помогает. Рентген, МРТ – всё чисто. Невролог говорит – психосоматика.

– Психосоматика, – хмыкает старик, обходя Потапа вокруг. – Может, и психосоматика. А может, и нет. Раздевайся до пояса.

Потап послушно снимает рубашку. Аркадий Степанович оглядывает его, потом кладёт ладони на плечи и закрывает глаза.

– Расскажи, когда началось, – говорит старик, не открывая глаз.

– Недели две назад. Сначала ерунда, а потом разболелось так, что я не могу голову повернуть.

– А до этого? Две недели назад – что случилось? Кого встретил? С кем расстался?

Потап молчит. Он знает, что случилось. Алиса уехала. Сын. Он остался один. Но он не может сказать это вслух, потому что это делает его слабым.

– Женщина ушла, – наконец выдавливает он. – С ребёнком.

– А-а-а, – старик открывает глаза и убирает руки. – Дело ясное, что дело тёмное. Ты знаешь, что такое метка истинности? – спрашивает он.

– Сказки, – Потап кривится. – Бабушкины сказки.

– А вот и нет, – старик вешает снимок на световой экран. – Видишь? Ничего нет. Но боль – есть. Потому что это не тело болит. Это душа.

Потап смотрит на снимок, потом на Аркадия Степановича, и в его глазах – скепсис, смешанный с тревогой.

– Метка истинности, – объясняет старик, – это когда один оборотень оставляет след на другом. Не зубами, не когтями, а чем-то глубже. Чаще всего –