Ты моя, лисица! - Влада Ясная

Ты уже тронул! – она вытирает щёку тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. – Ты его даже не видел, а уже тронул. Своей злостью, своей несдержанностью, своим нежеланием меняться. Он маленький, он не понимает, но он чувствует. Он чувствует, что я боюсь.

Она замолкает, пытается успокоиться, но её плечи дрожат.

Потап смотрит на неё – на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, – и понимает, что она не требует, она умоляет. И впервые в жизни он не знает, что ответить. Он просто кивает и отворачивается, чтобы она не видела его глаз.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Это не те решения, которые принимают за минуту.

– Думай, – она уже собирается уходить. – Но учти: пока ты думаешь, сын растёт. А ты его не видишь.

– Алиса, – он встаёт, хочет схватить её за руку, но она отступает. – Я правда хочу попробовать. Дай мне время.

Она уходит, катя коляску впереди себя, и Потап остаётся один. Он смотрит ей вслед, чувствуя, как боль в шее пульсирует – остро, требовательно. Она права. Он должен измениться. Не ради неё – ради сына. Но сможет ли? Он не знает. Он садится в машину и уезжает обратно в Питер – без ответа, без обещаний, только с пустотой внутри и тремя условиями, которые переворачивают его жизнь с ног на голову.

Глава 18. Берлога

Ночь. Потап сидит на кухне в своей пустой квартире, и перед ним – три пустые банки из-под малинового варенья. Он съел их за вечер, одну за другой, даже не закусывая, не запивая, просто черпал ложкой и отправлял в рот, давился, морщился от косточек, но продолжал. Магазинное пахло не так – химией, сахаром, но он закрывал глаза и представлял, что это она варила, она угощала, она стояла у плиты в его футболке и улыбалась. Он вылизывает последнюю банку, ставит её в ряд с другими и смотрит на них. Семь банок за три дня. Сахар в крови зашкаливает, но ему плевать. Ему плевать на всё, кроме одного – жёлтых глаз ребёнка, которые смотрят на него из темноты, когда он закрывает веки.

Он не спит. Он пытается, ложится в кровать, отключает свет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывает лицо сына – крошечное, с пухлыми щеками, с ямочкой на подбородке. Мальчик смотрит на него, не мигая, и в его глазах – не страх, не любопытство, а что-то другое, взрослое, требовательное: «Ты мой отец. Будь им». Потап вскакивает, ходит по квартире, пьёт воду из-под крана, давится ею и чувствует, как внутри медведь воет – тоскливо, протяжно, безнадёжно. Он подходит к окну, смотрит на ночной город и шепчет в темноту: «Я должен вернуть их. Должен».

Утром по пути на работу он впервые за долгое время не садится в джип, а идет пешком через маленький сквер с песочницей, где мамы сидят на лавочках и пьют кофе, а дети возятся в песке. Он садится на скамейку, накидывает капюшон, чтобы не узнали, и смотрит. Мальчик лет трёх, пухлый, в синей курточке, строит башню из ведёрок. Он ломает её, плачет, потом смеётся. Девочка в розовом комбинезоне качается на качели, и её косички летят в разные стороны. Маленький, совсем маленький, лежит в коляске и сосёт пустышку. Потап смотрит на них, и внутри медведь разрывает его на части. У них есть отцы, которые не спят по ночам, которые меняют подгузники, которые не едят малиновое варенье банками. А его сын там, в Великом Новгороде, без него. Спит в своей кроватке, и его пахнет молоком и мёдом, и он никогда не узнает отца, если Потап не начнёт действовать.

Солнце поднимается выше, теплеет, дети сменяются другими детьми, мамы – другими мамами. Потап не двигается. Он смотрит, и в его голове прокручиваются слова Алисы: «Ты даже не знаешь, на что соглашаешься». Теперь знает. Он согласен на всё. На анализы, на психотерапию, на отказ от баб, на унижение, на боль. Он согласен стать другим, если это поможет ему быть рядом с сыном. Он достаёт телефон, находит её номер. Он набирает, и в трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он не сбрасывает. Он говорит, зная, что она не ответит, но надеясь, что она прослушает запись:

– Алиса, это я. Я не могу без сына. Я еду к вам. Мне насрать на твои проверки – я всё сделаю. И анализы сдам, и к психологу пойду, и баб не буду трахать. Только скажи, когда можно приехать. Я… я не знаю, как это делать. Но я научусь. Я обещаю.

Он сбрасывает, смотрит на экран и чувствует, как внутри медведь затихает. Не успокаивается, а замирает в напряжении, как перед прыжком. Потап набирает номер той клиники, какую иногда советовал пациентам-оборотням, поступившим к нему после аварии. Ему назначают прием через неделю.

Центр психологической помощи для оборотней находится на окраине Питера, в старом здании без вывески, с кодовым замком и табличкой «Только для своих». Он звонит, ждёт, и дверь открывает женщина – высокая, седая, с волчьими глазами, которые смотрят на него без страха, без любопытства, только с лёгкой усталостью.

Кабинет маленький, светлый, с большим креслом и диваном. Потап садится в кресло, и психолог Елена располагается напротив, кладёт руки на подлокотники.

– Рассказывайте, – говорит она, и её голос звучит спокойно, даже скучно, будто она слышит такие истории каждый день.

– Я хирург, – начинает Потап, и его голос срывается. – У меня сын. Он в другом городе, с матерью. Я хочу быть с ними, но она ставит условия.

– Какие?

– Анализы на ЗППП, отказ от женщин, психотерапия. Моя.

– Справедливые условия, – Елена кивает. – А что мешает вам их выполнить?

– Я не знаю, смогу ли, – Потап чувствует, как его пальцы впиваются в подлокотники. – Я всю жизнь был таким. Я не знаю, как по-другому.

Она спрашивает его о семье, и в её взгляде – не допрос, а мягкое, почти материнское любопытство. Потап молчит. Он не хочет говорить. Он не хочет вспоминать. Но внутри медведь, который молчал, вдруг начинает скулить – жалостливо, по-детски.

– Отец меня бросил, – выдавливает он. – Когда мне было семь. Просто ушёл и не вернулся. Мать одна работала, сутками на двух работах. Меня в больницу