Ты моя, лисица! - Влада Ясная

не запоминал. Алиса застёгивает молнию на сумке и чувствует, как внутри поднимается знакомая, горькая волна – обида, смешанная со злостью и тоской. Она прогоняет её, потому что нельзя сейчас, нельзя при ребёнке, даже если он спит и ничего не понимает.

В коридоре она встречает ту самую медсестру, которая выгоняла Потапа. Женщина смотрит на неё с сочувствием и качает головой.

– Этот ваш... который приходил, – говорит она вполголоса. – Он по ночам у роддома дежурил. В машине сидел, на парковке. Я утром видела.

Алиса замирает. Она представляет его – огромного, неуклюжего, спящего в джипе, с подголовником, откинутым назад, с небритой щекой, прилипшей к стеклу. Она почти хочет пожалеть его, почти хочет спуститься вниз, посмотреть, здесь ли он ещё, но потом вспоминает его усмешку, его дурацкие пирожки и его вопрос: «Ты какого хера скрыла?» – и внутри всё застывает.

– Мне всё равно, – отвечает она равнодушно, даже не веря себе, и идёт к лифту, чеканя шаг.

В лифте она достаёт телефон и набирает мамин номер. Мама отвечает после второго гудка, и её голос – взволнованный, счастливый – звучит так, будто она сама родила внука.

– Ну что, выписали? – спрашивает мама, и Алиса слышит, как она вытирает слёзы.

– Да, мам. Едем. Я на вокзал, билеты уже взяла. На поезде.

– Приезжай, конечно, – говорит мама, и её голос становится твёрже, увереннее. – Я уже комнату приготовила, пелёнки прогладила. Вместе вырастим, не бойся. А он…

Мама замолкает на секунду, и Алиса знает, что сейчас будет.

– А он гандон твой Потап, – выдыхает мама, и в этом слове – столько ненависти, столько боли за дочь, что у Алисы сжимается горло. – Чтобы я его здесь не видела. Слышишь? Ни ногой.

– Слышу, мам, – отвечает Алиса, и улыбается сквозь слёзы. – Не приедет он. Ему всё равно.

– Ну и хрен с ним, – мама вздыхает, и в её голосе прорезается усталость. – Мы и без него проживём. Ты у меня сильная, дочка. Сама родила, сама вырастишь.

Алиса не говорит, что боится. Не говорит, что внутри неё каждую ночь всё переворачивается от мысли, что она одна, что денег в обрез, а сама она будет ютиться у мамы, в двухкомнатной хрущёвке, где на кухне не развернуться, а в ванной капает кран. По утрам ей кажется, что она справится, что ребёнок – это лучшее, что с ней случилось, а вечером она лежит и смотрит в потолок, и внутри всё сжимается от мысли, что она никогда не сможет дать сыну того, что он заслуживает, что он будет расти без отца и ненавидеть её за это. Она молчит, потому что мама и так знает. Мама проходила через это – одна, без денег, с ребенком на руках, и Алиса помнит, как она плакала по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы дочь не слышала.

– Спасибо, мам, – говорит Алиса, и кладёт трубку, потому что иначе расплачется прямо здесь, в лифте, перед чужими людьми.

Ребёнок, упакованный в конверт, спит, и она несёт его осторожно, боясь разбудить, боясь, что он заплачет, и все увидят, какая она неумелая, какая неопытная, как дрожат её руки, когда она поправляет одеяло. Поезд стоит у платформы, старый, зелёный, с выцветшими шторами и запахом угля. Алиса заходит в купе, раскладывает вещи, достаёт из сумки пелёнки, памперсы, бутылочку со смесью – ей кажется, что она собрала всё, но внутри всё равно колотится страх, что она что-то забыла, что-то важное, без чего ребёнок не сможет прожить и часа.

Поезд трогается, и Алиса смотрит в окно, где медленно уплывают перрон, вокзал, город, в котором она прожила больше десяти лет, встретила Потапа, полюбила его, родила от него сына и потеряла всё, что имела. Она смотрит и чувствует, как внутри неё поднимается странное, щемящее чувство – не грусть, не облегчение, а что-то среднее, похожее на прощание с собой прошлой, с той Алисой, которая терпела, молчала, ждала, надеялась. Та Алиса остаётся здесь, на питерских мостах, в его кабинете, в его постели, в его дурацких шутках. А новая Алиса – уставшая, похудевшая, с тёмными кругами под глазами, – едет к маме, в маленькую комнату с обоями в цветочек, чтобы начать всё сначала.

Ребёнок просыпается, начинает кряхтеть, и Алиса кормит его из бутылочки, гладит по голове, и внутри неё разливается странное спокойствие. Она думает о том, как вчера Потап пришёл извиняться, и её сердце сжимается. Она почти повелась, когда он стоял на пороге с этими дурацкими пирожками, огромный, растерянный, с глазами, которые блестели не то от слёз, не то от радости. Она почти сказала: «Останься. Помоги. Не бросай нас». Но потом она вспомнила, как он ляпнул: «А уверена, что мой?» – и внутри всё застыло. Она вспомнила, как уходила от него беременная, как собирала вещи, как выкидывала его подарки, а он даже не позвонил. Не искал. Не пришёл. И теперь, когда она родила, когда её ребёнок запах медвежьим детёнышем, когда его инстинкты проснулись, он приполз с пирожками, которые она не ест, и думает, что этого достаточно.

– Нет, Потап, – шепчет она, глядя на сына. – Недостаточно.

Ребёнок смотрит на неё мутными глазами, потом закрывает их и снова засыпает, причмокивая во сне. Алиса поправляет одеяло и садится на нижнюю полку, обхватив колени руками. Поезд качает, и это убаюкивает, отвлекает от мыслей, которые лезут в голову, как тараканы – грязные, цепкие, от которых не избавиться.

Она вспоминает тот момент, когда Потап стоял в дверях палаты, и её сердце забилось так, что она испугалась, что датчики покажут тахикардию. Она сначала не поверила своим глазам – он здесь, пришёл, спустя девять месяцев, когда она уже перестала ждать. Она смотрела на него, на его запавшие щёки, на его тёмные круги под глазами, и внутри неё всё оборвалось – от жалости, от любви, от ненависти. Она хотела броситься к нему, ударить, обнять, закричать, – всё одновременно, и эти чувства смешались в один тугой комок, который застрял в горле. Но потом он сказал: «Я хочу извиниться», – и она увидела корзину с пирожками, и что-то щёлкнуло. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, как прошли роды. Не спросил, как назвали ребёнка. Он пришёл со своим извинением, со своими подарками, со своей уверенностью, что одного