Хегг. (не) Злодей для шестой сестры - Лолита Моро

— Я что тебе велел сделать?

Всеблагая! Что ему нужно? Я молча теперь покачала головой справа налево.

Сухие твердые пальцы взялись за мой подбородок и задрали лицо вверх от пола.

— Теперь косишь под глухонемую? — красивый рот снова ухмылялся. Светлые глаза смотрели непонятно. — Ну-ну.

Мужчина повернулся спиной и вышел вон.

Хегг

Базарная моя слава продолжала приносить дивиденды.

— Милый! Сегодня у нас сам губернатор. Весь двор! Боюсь, что придётся тебе потрудиться на шесте и под шестом. Ты злой какой-то. Я чувствую твои натянутые нервы. Проблемы?

Фосс заботливо ухватил меня за плечи. От наставника за версту несло клубничной смазкой и контрабандными сигарами.

— Нормально все, — буркнул я.

— Ложись. Абдул тебя разомнет.

Он улыбался искусно татуированными губами и стянул с меня халат.

Я не стал пререкаться. Я начинал думать, что умник Фосс оказался прав. Сутки эта тварь в доме, а я уже злой, как сам Хёгг. На хрен выкину её завтра на помойку. Прямо в грязной простыне. В башке мгновенно родилась картинка: моя рабыня переступает тонкими ножками в куче самого мерзкого дерьма и ревет в три ручья. Полегчало.

Черный раб принялся разминать-расслаблять мои плечи.

— Смотри, что у меня есть, — горделиво усмехаясь, мой деловой партнёр и режиссёр протянул тонкую сигару с короной на золотом ободке.

Морской табак из орочьей Медины. М-м-м. Никогда там не бывал. Говорят, там таких, как я, приковывают золотыми цепями к стенам храмов. Не кормят, не поят, только курить дают… Выпрашивают благосклонность Судьбы.

Я закурил, лёжа на массажном столе. Потом притянул к себе руку приятеля с чашкой грибного супа. Макнул кончик сигары в мерзкое пойло. Давно я не пробовал этой штуки. Так и курил. Мадинский табак пополам с морскими грибами. Стало легко и невесомо-весело. В крайний свой раз я буквально чуть кони не двинул от такой диеты. Плевать.

Весельчак губернатор привел огромную компанию. Придворные, советники, любовники, любовницы, шуты, подлизы всякого пошиба, лекарь и палач. Веселая компания на золотой кочерге. Последняя мысль встрепенулась: зачем им наше ревю? У них свое не хуже. Губер с дамами лично притащился за кулисы, рассказать мне, как сильно мечтает посмотреть мой знаменитый «номер на бис»:

— Я сгораю от нетерпения! Маэстро, урежьте марш(с).

И понеслось!

ГЛАВА 27. Новые чудеса

Хегг

— Где я?

Я вслух спросил или про себя? Глаза разлепить не мог. Не было сил.

— Слава Всеблагой! Очнулся.

Что-то прохладное, мокрое легло на лоб. Как его? Полотенце. Что-то шершавое, горячее, слюнявое елозило по моему лицу, захлебывалось от счастья:

— Очнулся, очнулся, очнулся!

Я слышал собачью радость — это точно внутри меня. Скрипнул:

— Флинт, отвали.

— Нет, нет, нет. Я так рад! — заливался лаем пес.

Хотел отогнать. Звуки били прямо в мозг. Рука не поднималась. Знакомое чувство. Морские грибы. Хёгг! Сколько же я их сожрал? Веки не поднимались.

— Отойди пёсик, не мешай. Видишь, как ему плохо, — женский чистый голос. Откуда здесь?

— Выжил. Какое счастье! — тучное пыхтение. Болл.

— Ещё неизвестно. В гроб краше кладут. Серый весь, как пепел. Татуировки чёрно-белые. Никогда такого не видел, — это Фосс.

— Абдул. Можно ещё что-нибудь сделать? — нежный голос. Моя. Тварь бледная.

Это надо же. Все вместе, все вокруг меня. Как же мне глаза открыть? Я облился липким потом, застонал. Ничего не могу. Даже мизинец не шевелится. Я сделал усилие. Ничего.

Мои лекари стояли вокруг и совещались, потом стали разжимать мне зубы. Пытались влить какое-то приторное пойло. Гадость. Я же захлебнусь собственной рвотой. Сильная рука вывернула мою башку в сторону и вниз. Желудок сокращался до полного нуля. И ещё сверх того. Полегчало. Сам откинулся на подушки. Кое-как разлепил веки.

Озабоченные, испуганные лица. Все тут. Даже красавчик горничная. Больше всего я хотел проверить своё тело. Пощупать ноги. Но руки не слушались. Ладно.

Я знаю надежный способ оживить себя. Доводилось по жизни пользоваться. Зачем мне рабыня? Для того, чтобы я ею владел. Вот и овладею.

— Нужно найти ещё лекарей. Устроить консилиум, — ясный девичий голос раздражающе-звонко тревожил и заставлял прислушиваться.

Хёгг! Вот дура. Я сам себе этот самый консилиум. Мне нужна ты. Девственная кровь. Жертва моему богу. Я втянул в себя горький тягучий воздух и проскрипел:

— Пошли все вон. А ты, рабыня, останься, — еле договорил до конца.

Сила стремительно исчезала. Остались капли на дне.

— Вы куда? Зачем! — испуганно встрепенулась девушка.

Затопали шаги. Босые. Подкованные. В веревочных сандалиях.

— Быстрее! — подгонял их в спину гулкий голос Абдула, — пора, ребята, пора. Или станет поздно.

Дверь откликнулась стеклянными колокольчиками. И тишина.

— Подойди.

Вряд ли я произнес приказ вслух. Но она услышала.

— Зачем?

— Время. Уходит. Ложись на меня.

— Зачем?

Камни упадут с неба. А эта женщина будет спрашивать и спорить!

— Давай. Просто ляг. Холодно, я замерз, — применил я старый трюк. Как же.

— Какое холодно! Ты горишь. У тебя лихорадка.

Я не мог поднять век, чтобы увидеть ее. Я тупо знал, что стоит она, склонившись надо мной и прижав ладошки к груди. Хёгг! Если бы я мог пошевелиться…

— Ляг. Я сказал, — я попросил в отчаянии.

Она осторожно вытянулась сбоку.

— Сними все и ляг на меня.

Хегг! Что, если я реально сдохну, пока до неё дойдёт?

Удивительно, но послушалась. Веса я не почувствовал. Просто на мне появилась долгожданная прохлада. Её кожа, удивительно гладкая и нежная, оживляла сухую, серую. Мою. Вот отжили пальцы, предплечья. От неё ко мне шла живая волна. Сначала робкая, потом сильнее.

— Я правильно делаю? — моя рабыня спросила, дыша мне в оживающую грудь.

— Да. Помолчи.

В немом варианте она меня почти не раздражала. Неназываемый! Ведь ничего не сделал. Но ощущал себя все лучше. Сила вливалась в меня. Без всякой дефлорации. Просто так, от неё ко мне. Чудо.

— Ой!

Это возродилась моя плоть. Зашевелилась, понятно. Я воскрес.

— Не ойкай. А то загоню это в твой тощий зад. Как тогда в негритянку. Помнишь?

Все. Я мог говорить свободно.

— Я помню этот кошмар. Ты был отвратителен.

— Что?

Я это слышал или как?!

— Ты меня спросил, помню ли…

— Я помню, что я спросил. Что ты ответила?

— Я сказала, что это было отвратительное зрелище. По факту, по виду. По запаху. Мерзость.

Она рассказала мне в шею все, что думала. Ее волосы пахли ромашкой и амбровой пудрой.

Если честность — это добродетель, а добродетель — лучшее украшение девиц, то я обладаю прекраснейшей из рабынь!

— Мерзость!?

Я перевернул нас. Теперь я был