Хегг. (не) Злодей для шестой сестры - Лолита Моро

— Пошёл вон, — буркнул я.

— Сейчас вернусь, — бросил в большие серьёзные глаза на узком худом лице. В занавешенном сумраке комнаты они казались темными. Цвет не разобрать. Да на какой хрен мне сдался их цвет!

Вчерашнее злое недовольство собой вернулось: бегаю вокруг этой бледной, как прислуга.

— Дай мне еды для девчонки, — велел с порога повару.

Тот склонил голову в поклоне. Вынул поднос из шкафа, загремел тарелками. Пьер относился ко мне с вежливым почтением. Никакого панибратства, шуток или подобострастно-ласковых улыбочек. Только служба. Неужели он тоже ставил на меня? Никогда бы не поверил. Ухмыльнулся:

— А ты? Проиграл вчера?

— Господин?

Толстяк посмотрел непонимающе. Дураком прикидывается. Осторожный.

— Да ладно. Я не злюсь. Мы же все свои, — я широко улыбнулся в голубые глаза.

Повар застыл, посоображал чуть, потом расплылся широкой физиономией:

— Я проиграл. Только Абдул поставил на девчонку. И выиграл.

Я заметил, как он убрал тарелку с холодной кашей с подноса. Вынул на её место красивый розово-шоколадный десерт. Взял поднос и пошёл впереди меня.

Он тоже раб, вдруг дошло до меня. Только я, Болл и Фосс здесь свободные люди.

— Я бы не хотел…, — замялся он у моей двери. Глянул жалобно.

— Ладно. Но только один раз, — я забрал тяжелый поднос из его рук и вошёл в распахнутую дверь.

— Всеблагая! Как вкусно!

Она присела за стол. На краешек кресла.

— Ты сильно не напирай с голодухи, — предупредил и заткнулся.

Мог бы не стараться. Ела она удивительно красиво. И мало. Как птичка клевала. Там откусит, здесь отщипнёт. Без жадности. Смакуя. Не ела, пробовала. Ловко пользовалась серебряными вилками и ложками. Их насовал в салфетку наш замудренный повар немало. Промокнула губы.

— Ты не мог бы налить мне? Что там в бутылке?

Она протянула тонкий прозрачный бокал. На тонкой ножке. Тонкими пальцами. С обломанными ногтями. На указательном запеклась кровь.

— Кто это тебя?

Я небрежно спросил, садясь в кресло напротив. Налил темно-красного вина. Сухое, слегка отдаёт фруктами. Любимое пойло Фосса.

— О чем ты?

Она аккуратно ела мясо. Давненько я не видел, что бы кто-то так безупречно обедал. И зачем спросил? Какая мне разница? Кто. Когда. За что. Надо бы имя ей дать для порядка.

Моя рабыня сложила аккуратно вилки-ложки-ножи на тарелки и вежливо ждала моей ответной реплики. Высокий белый лоб уродовал синяк. Барышня пила беззвучно вино маленькими глотками.

— Забудь.

Она снова разозлила меня. Аристократка, мать её!

— Прости, ты что-то…, — она упрямо пыталась вернуться к теме разговора.

— Я сказал, забей! — рявкнул я.

Собственная тупая грубость взбесила ещё больше. Я откинулся на спинку кресла. Широко расставил ноги. Полы халата разошлись. На свет появились мои татуированные до пальцев ноги. И то, что между ними, не задержалось.

Я откровенно не остался равнодушен к своей собственности. Еще не хватало!

— Извини, ты не мог бы прикрыться. Я ем, — она спокойно улыбнулась в мои обесцветившиеся глаза.

— Нет! Мне так удобно, — я упёрся. Как дурак.

— Ладно, — она кивнула. На меня ни полувзгляда.

Покладистая какая! Развернулась вполоборота, чтобы не увидеть меня даже случайно. Макала розовые бисквиты в сиреневый крем и тихонько пыхтела от удовольствия.

— Слушай, детка, — я начал первым разговор.

Почему я должен все объяснять? Потому что сам приволок это в свою постель.

— Я могу ночью вернуться не один. Поэтому спать ты будешь в гардеробной. И что бы не видно и не слышно. Поняла?

Она кивнула. Изящно лопала десерт.

— А чем ты занимаешься? Я могу это узнать? — она серьёзно и внимательно поглядела на меня.

Глаза, как горное озеро. Льдисто-зеленые. В такой цвет загорается ледник, когда яркое солнце выдавливает из него тысячелетнюю воду. Не бывает таких глаз у людей!

Неназываемый! В паху тянет. Безумно хочется нахамить. А что ответить? Я трясу яйцами на шесте и сплю с бабами за деньги? Хёгг! Зачем мне все это?

— Узнаешь, — немудряще бросил я и пошёл одеваться. До первого выхода оставалось время. Ежевечерние дела не ждали.

ГЛАВА 26. Грибы, губернатор и другие важные дела

Лиллианна

Странный он, конечно, хоть и спас меня, это я понимаю и благодарность моя границ не имеет. Кому она только была нужна! С головой у моего спасателя явно ку-ку. Раздражается на любое мое слово или взгляд, как дурачок деревенский. Я его совсем не понимаю. Вроде мы на одном языке говорим, а все время ерунда получается. Сегодня днем устроил истерику буквально на ровном месте. Смех, да и только. Смех, конечно! Жаль, рассказать мне некому! Недавно я была ведьма недавалка. У всех мужиков их хозяйство расстраивалось при виде меня. Прям дар во мне обнаружился! А у этого смешного парня наоборот! Он ведь голый постоянно. Если рубашку или халат наденет, то штаны ему уже лень. А уж если штаны напялит, то все: считай подвиг совершил, кланяйтесь ему все в ножки. И он смотрит странно. Уставится светлыми глазами на мое лицо и молчит. А эрекция на глазах растет. Смех и грех! Я отворачиваюсь, а он бесится. Прям из шкуры, татуированной своей, выпрыгнуть готов от злости. Как будто это я виновата, что у него стоит. Он не урод, конечно. Ладно, признаю! Редкий красавец, на самом деле. Но мне-то что делать при виде его неземной красоты? Замертво падать? Носил бы трусы и штаны нормальные, как все люди, может проще было бы жить. По всему похоже, что ничего на белом свете кроме секса его не интересует. Эксгибиционист и идиот клинический. А самое глупое! Я не могу проверить свой дар: есть он у меня или все, что было — дурацкое совпадение…

— Что у тебя есть? — вдруг услышала за спиной.

Резко обернулась. Мой удивительный спаситель стоит рядом и ухмыляется. Вот еще неприятная черта! Зачем прятать смущение под наглой улыбкой? Неужели нормально общаться нельзя…

— Ты смешно бормотала. Рассказывай!

Этот недалекий мне приказывает! Неужели придется терпеть? Зря я с самого начала глухонемой не притворилась! Но тогда бы он меня не заметил, не пожалел…

— Чо молчишь?

— Не чокай! — брякнула я, не задумавшись.

Он легко, не замахиваясь, смазал меня по щеке кончиками пальцев. Получилось больно и обидно. Слезы сами выскочили из глаз. Я застыла от негодования. Но взгляд в пол спрятала и заткнулась. На это у меня соображения хватило.

Он стоял и смотрел, как я плачу. Улыбался? Потом подцепил мизинцем слезу на подбородке и палец облизал. Кретин и извращенец. Все они тут странные.

— Всегда думай, прежде чем что-то говоришь или делаешь. Поняла?