Волков: Мне нельзя тебя любить - Яна Марс

Вероника закрыла глаза. Перед внутренним взором встало лицо матери — жесткое, непреклонное.

Она подняла на него глаза.

— Ты пришла ко мне, — продолжил Лев. — В тот день. Ты пыталась объяснить. А я... я не стал слушать. Я был в ярости, я чувствовал себя преданным, униженным. И я вышвырнул тебя. Своими руками.

— Я.., — начала она.

— Я знаю, Вероника. Но я поверил ей. Поверил, что я для тебя — просто объект жалости. Что ты смотришь на меня как на неудачника, которого надо пожалеть и отпустить.

— Лев...

— Дай договорить. Я двадцать лет молчал. Я жил в Москве, делал карьеру, женился на Соне. Мы родиди детей, которые выросли совсем чужими. Но каждую ночь я просыпался и думал о том, как я предал себя. Как позволил чужой женщине решить за меня мою жизнь. Как поверил, что не достоин тебя.

Он сжал ее руку сильнее.

— Я чувствовал себя преданным. Преданным твоей матерью, обстоятельствами, собой. Я злился на себя, и на тебя — глупо, да?

— Не глупо, — тихо сказала Вероника. — Если бы я была посмелее… Но мама заставила меня поверить.

— Во что?

— Что я была для тебя просто эпизодом. Что по-настоящему счастлив ты будешь только в Москве.

Лев покачал головой.

— Нет. Ты не была эпизодом. Ты была... единственным настоящим. Я понял это не сразу. Понял через годы, через пустоту, через эту стеклянную клетку, которую сам себе построил. Я искал тебя в каждой женщине, Вероника. Смотрел на других и думал: вот эта так же смеется, как она? Вот эта так же склоняет голову? И ни одна не подходила.

Вероника молчала, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Она пыталась их сдержать, но они текли сами — по щекам, по губам, падали в бокал с вином.

— Я не искала тебя, — призналась она шепотом. — Честно, я всегда радовалась твоим победам. Но я быстро перестала следить за тобой, чтобы не делать себе больно. Я спряталась в браке с Константином, в детях, в работе.

Глава 27

Москва, июнь 2025 года.

— Мне пора, — сказала она, хотя язык не поворачивался произносить эти слова.

Лев посмотрел на нее так, будто она объявила о конце света.

— Я провожу.

— Не надо, я на такси...

— Вероника. — Он произнес ее имя так, что у нее перехватило дыхание. — Позволь мне хотя бы это. Довезти тебя до отеля.

Она хотела отказаться. Хотела сказать, что справится сама, что не стоит, что так будет правильнее. Но встретилась с его взглядом — и поняла, что не может.

— Хорошо, — выдохнула она.

Лев расплатился и они вышли из ресторана, и ночной воздух ударил в лицо, свежий, чуть прохладный, пахнущий городом и свободой.

И в этот момент Вероника оступилась.

Обычная ступенька, обычный спуск — и вдруг нога подвернулась, лодыжку пронзила острая, знакомая боль. Она вскрикнула, схватилась за перила, едва не упав.

— Вероника! — Лев подхватил ее в секунду, прижал к себе, не давая рухнуть. — Что с тобой? Больно?

— Нога…, — прошептала она, морщась. — Подвернула. Глупость какая...

Он помог ей сесть на ступеньку, сам присел рядом, осторожно взял ее стопу в свои руки. Пальцы — теплые, бережные — ощупывали лодыжку через тонкую ткань брюк.

— Сильно болит?

— Терпимо. Это старая травма. Еще со времен, когда дети были маленькими.

— Что случилось? — спросил он, не отпуская ее ногу.

— Я тогда ночами не спала, — сказала она, морщась от боли и от воспоминаний. — Таскала их на руках, вечно куда-то бежала. И так часто выворачивала лодыжки — из-за недосыпа, из-за вечной спешки. Врач сказал, это теперь навсегда. Связки слабые. Может случиться в любой момент.

Лев смотрел на нее с такой нежностью, что у нее сжалось сердце.

— Ты столько всего вынесла, — тихо сказал он. — А я даже не знал.

— Не мог знать.

Он помог ей подняться, поддерживая за талию.

— Опирайся на меня. И не спорь. Я довезу тебя до номера и только тогда успокоюсь.

Она хотела возразить, но боль в лодыжке была слишком острой, а его рука — слишком надежной. Она кивнула и позволила увести себя к машине.

___

В такси они ехали молча. Вероника сидела, откинувшись на сиденье, и чувствовала, как адреналин понемногу отпускает, уступая место усталости и странному, щемящему покою. Лев держал ее за руку, и это прикосновение было важнее любых слов. Она смотрела на его пальцы, переплетенные с ее, и думала о том, как двадцать лет назад точно так же сидела с ним в парке, и он держал ее за руку, и мир был целым.

У отеля он помог ей выйти, довел до лифта, нажал кнопку нужного этажа. В кабине было тесно, светло, и она видела его отражение в зеркальных стенах — сосредоточенное, встревоженное, красивое. Между ними было не больше полуметра, но воздух вибрировал от напряжения.

Лифт остановился. Они вышли в длинный, пустой коридор с мягким ковром и приглушенным светом. Вероника достала ключ-карту, приложила к замку. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно громко.

Она повернулась к нему.

— Спасибо, что проводил.

— Не за что.

Они стояли в двух шагах друг от друга, и воздух между ними стал вдруг плотным, тяжелым, осязаемым. Вероника смотрела в его глаза — серые, уставшие, бесконечно родные — и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Она чувствовала жар его тела даже на расстоянии, чувствовала его дыхание, чувствовала, как дрожат ее собственные руки.

— Вероника, — сказал он тихо. — Не уходи.

Это было не про сегодня. Не про этот коридор. Это было про двадцать лет назад. Про ту дверь, за которой она стояла, а он не открыл. Про все ночи, которые они провели порознь, про все годы, когда она запрещала себе думать о нем.

— Лев...

— Я знаю, что не имею права просить. Знаю, что у тебя своя жизнь, свои обязательства. Но просто сегодня... просто сейчас... не уходи.

Она смотрела на него и видела не медиамагната, не успешного телеведущего, не человека, которого боялись и уважали. Она видела мальчишку с набережной, который боялся, что его бросят. Видела мужчину, который двадцать лет нес в себе пустоту.

И сделала шаг навстречу.

Он втянул воздух, будто она ударила его, — и в следующую секунду прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание. Его губы нашли ее губы, и этот поцелуй не был похож на тот, первый, в