Волков: Мне нельзя тебя любить - Яна Марс

Она отвечала ему так же жадно, забыв про больную ногу, про усталость, про все на свете. Ее пальцы запутались в его волосах, она чувствовала, как бьется его сердце — бешено, в унисон с ее собственным. Он прижимал ее к стене коридора, целовал шею, ключицу, возвращался к губам, и каждый поцелуй отзывался дрожью во всем теле.

— Я не могу больше ждать, — выдохнул он между поцелуями. — Я не могу...

— Не жди, — прошептала она.

Дверь номера распахнулась, и они ворвались внутрь, не в силах оторваться друг от друга. В темноте, при свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы, все чувства обострились до предела.

Его руки — горячие, нетерпеливые — гладили ее спину, талию, бедра, будто он не верил, что она настоящая. Она чувствовала каждое прикосновение каждой клеточкой кожи, и тело отзывалось дрожью, предвкушением, почти болью от того, как сильно она этого хотела.

— Ты дрожишь, — прошептал он, касаясь губами ее виска.

— Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь.

— Тогда не просыпайся. Останься здесь. Со мной.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила — и отнес к кровати. Опустил на прохладные простыни, навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто она была самым прекрасным, что случалось в его жизни.

— Какая же ты красивая, — выдохнул он. — Я забыл. Я запретил себе помнить, какая ты красивая.

Она потянулась к нему, расстегивая пуговицы его рубашки, касаясь пальцами горячей кожи груди. Он замер, закрыл глаза, будто это прикосновение было для него слишком сильным.

Глава 28

Москва, июнь 2025 года.

Вероника проснулась от тишины.

Не от шума города за окном, не от шагов в коридоре, не от собственного дыхания — от тишины. Она была такой глубокой, такой полной, что казалась осязаемой. Серый предрассветный свет сочился сквозь неплотно задернутые шторы, ложился полосами на пол, на кресло, на смятые простыни.

И на него.

Лев спал рядом. Рука закинута за голову, лицо расслабленное, беззащитное, совсем не такое, каким она видела его на экране. Без маски. Без брони. Просто мужчина, который устал ждать. Который наконец дождался.

Вероника смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Свет скользил по его лицу, высвечивая седину на висках, мелкие морщины у глаз, шрам на подбородке — откуда он, она не знала, не успела спросить. Она рассматривала его, будто впервые, будто в последний раз, будто хотела впечатать в память каждую черточку.

Его ресницы дрогнули во сне. Он что-то прошептал — неразборчиво, тихо — и улыбнулся. Улыбнулся во сне. Может быть, ей. Может быть, тому, что она рядом.

У Вероники сжалось сердце так сильно, что стало трудно дышать.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить его, боясь разрушить этот мир, который они построили за одну ночь. Ночь, которая стерла двадцать лет. Ночь, которая вернула ее домой.

Но дом оказался чужим.

Она посмотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла. На кольцо на безымянном пальце — тонкий ободок, символ брака с Константином. Оно смотрело на нее с немым укором.

Затем перевела взгляд на часы на тумбочке. Пятый час утра. Через три часа ей нужно выезжать. Через три часа закончится эта сказка и начнется реальность.

Реальность, где есть Константин. Где есть больница, отделение, пациенты. Где есть мать, которая ждет отчета. Где есть дети, которые ничего не знают. Где есть Лев — с другой семьей, с другой жизнью, с обязательствами, о которых она не имела права забывать.

Вероника закрыла глаза, и перед внутренним взором встала картина: Соня, его жена. Она никогда не видела ее вживую, только в журналах, на экране. Холодная, ухоженная, идеальная. Женщина, которая родила ему детей. Которая была с ним все эти годы.

А кто она? Провинциальный врач, мать двоих взрослых детей, жена другого мужчины. Что она может ему дать? Скандал? Развод? Крах репутации?

Он потеряет все. Империю, которую строил двадцать лет. Детей, которые и так чужие, но станут еще дальше. Себя — того, кем он стал.

А она? Она потеряет стабильность, которой держалась. Уважение, которое заработала. Спокойную старость, которую планировала. Мать, которая не простит. Детей, которые могут не понять.

И ради чего? Ради одной ночи? Ради чувства, которое они похоронили двадцать лет назад?

Вероника открыла глаза и снова посмотрела на Льва. На его спокойное, счастливое лицо. На руку, которая еще недавно сжимала ее так, будто боялась отпустить.

— Прости, — прошептала она одними губами.

Слезы потекли сами. Тихо, без всхлипов, просто стекали по щекам на подушку. Она не вытирала их. Не могла. Боялась, что любое движение разбудит его, и тогда она не сможет уйти.

Она смотрела на него и прощалась. С каждой морщинкой, с каждой седой прядью, с каждым миллиметром кожи, к которой прикасалась этой ночью. С его губами, которые шептали ее имя. С его руками, которые дарили ей нежность. С его сердцем, которое билось в унисон с ее.

— Прости меня, — шепнула она снова.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, она высвободилась из его объятий. Он вздохнул во сне, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Вероника села на кровати, чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи. Тело ныло — сладко, томительно, напоминая о каждом часе этой ночи. Она запретила себе вспоминать. Заставила себя встать.

Одевалась она как в тумане. Руки дрожали, пуговицы не слушались, молния на брюках заела. Она боролась с одеждой, с собой, с желанием обернуться и лечь обратно. Победила.

Кидала вещи в сумку быстро, почти не глядя. Вероника не думала, что берет, просто хватала и запихивала, лишь бы скорее, лишь бы не передумать.

Взгляд упал на тумбочку. Там лежал блокнот с логотипом отеля — дешевый, в картонной обложке, с отрывными листами. Рядом — ручка.

Вероника замерла.

Она должна была оставить ему что-то. Не просто исчезнуть, как тогда, двадцать лет назад. Не повторить ту же ошибку. Хотя бы слово. Хотя бы объяснение.

Она вырвала лист. Ручка дрожала в пальцах.

Два слова. Она написала их, не думая, не позволяя себе анализировать, не позволяя себе передумать.

“Прости.”

Положила записку на его подушку. Рядом с местом, где только что лежала ее голова.

И замерла, глядя на него в последний раз.

Лев спал. Спокойный, умиротворенный,