Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Енот аж закашливается:

— Я не нападал! — он пятится к камину. — Я… застрял! Вообще у вас тут дымоходы забитые! Вот!

Он лапками нащупывает что-то на полу и торжественно поднимает вверх кулек. Грязная обмотанная вокруг этого “чего-то” тряпка сползает, и оттуда появляется слабый сиреневатый свет. И вместе с эти в воздух врывается новый, совершенно чужеродный запах — сладковатый, как запах старинных чернил, и резко-свежий озона.

Шадхар меняется мгновенно. Во всем его теле появляется напряжение хищника, готового кинуться на жертву.

— Что это? — медленно, с физически ощутимой угрозой произносит он.

— Там был выступающий кирпичик, — отвечает Бродяга. — Из-за него я не мог пролезть. Я подковырнул когтем, он и вывалился. Я следом за ним…

Бормотание енота становится все тише, когда он сам смотрит на кулек и понимает, что у него в лапе.

Эфиролиты.

Глава 16

Время застывает. В груди разливается холодная пустота — только сейчас доходит, чем это всё может мне грозить. Бродяга, учуяв перемену, бросает эфиролиты. Камни с глухим стуком катятся по полу, а пушистый диверсант уже вжимается в мои лодыжки. В расширенных зрачках Кайана сиреневый свет кристаллов тонет, как в двух бездонных колодцах.

На лице шадхара появляется ледяная маска ищейки, идущей по следу. Только инстинкт, только цель. Любыми способами.

Он переводит взгляд с эфиролитов на меня, и я от неожиданности делаю шаг назад. Спина упирается в холодное дерево косяка, Бродяга прижимается к моим ногам.

Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя дышать ровнее.

Бежать? Глупо. С ним, как с хищником, нельзя показывать страх. Только получится ли у меня?

— Эфиролиты, — произносит вслух шадхар, его голос низкий, хриплый. — Дикие.

Он делает всего два шага ко мне, но оказывается слишком близко. Я вижу, как пульсирует жила на его шее, как сжимаются кулаки. Вижу ободок вокруг его зрачка, который сейчас полыхает серебром.

Пальцы, вцепившиеся в ножку лампы, немеют и становятся чужими.

— В камине. Моей комнаты. Вы хоть понимаете, что это может значить для вас, неара Торн?

Понимаю, но очень смутно. Но и сдаваться я не собираюсь.

— Если бы я знала, что они там есть, — произношу я, но голос предательски дрожит, — разве позволила бы этому пушистому недоразумению соваться туда?

Еще один шаг, и я понимаю, что моя сорочка слишком тонкая. Я всей кожей чувствую холод в комнате и жар тела Кайана. Вижу каждую капельку пота на его ключицах, каждую крупицу сажи на обнаженной груди. В нос бьет его запах — терпкая хвоя и резкий, острый привкус металла.

Кайан останавливается почти вплотную ко мне, поднимает руку и всего лишь щелкает пальцами, а камни оказываются в его ладони. Его лицо на миг искажает судорога, губы плотно сжимаются.

Я вижу, как боль от контакта с диким эфиром волной проходит по его телу, но он лишь сильнее впивается пальцами в кристаллы, загоняя стон внутрь. Успеваю даже восхититься его железной волей.

— Глупость вашего питомца, конечно, не знает границ, — произносит Кайан, чуть склоняясь ко мне так, что теперь его дыхание обжигает мою кожу. — Но это же вы были против того, чтобы я ночевал в этой комнате. Не из-за этого ли подарка в камине?

— Не поэтому, — отвечаю я, не отстраняясь, не отводя взгляда. Прямо нос к носу с шадхаром. — Всего лишь хотела, чтобы вы спали в более-менее обжитой комнате.

— Вы пахнете страхом, — произносит он. — И… летними луговыми травами.

На его висках испарина, а под глазами даже в скудном освещении заметны тени. Он мне угрожает, он меня обвиняет, но…

— Шадхар, у вас болит голова? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Кайан резко отстраняется, словно я попала в его уязвимое место. Значит, точно болит. И это его мучает.

— Эфиролиты были найдены в вашем дымоходе, — он отходит к камину, поднимает ткань и снова обматывает ею камни. — Да еще и в экранирующей материи: не удивительно, что я их не почувствовал. По закону — это ваша ответственность. Но, я если я приобщу это к делу, оправдаться вам будет очень сложно.

Этим он как будто ставит меня на самый край пропасти, и только от него зависит, упаду ли я в нее.

Кайан больше не смотрит на меня. Он стягивает с себя рубашку, обнажая идеальный рельеф спины, и швыряет ее на спинку кресла.

— Вон отсюда, неара Торн! Оба. И если этот мохнатый диверсант еще раз приблизится к моей комнате, я сделаю из него чучело. Без предупреждения.

Я хватаю Бродягу за шкирку — вымажусь от него только так. Спешно выхожу из комнаты. И только уже в дверях, чувствуя безопасность порога, бросаю через плечо:

— Спокойной ночи, шадхар! Надеюсь, теперь вам будет спаться… спокойнее. И… вытрите лицо. Вы похожи на трубочиста.

Дверь захлопывается перед моим носом с сухим магическим щелчком. И я так и не понимаю, за кем осталось последнее слово.

— Эй, мне так не нравится! — верещит енот, пытаясь вырваться из моей хватки.

Наверное, он мог бы и магически это сделать: просто исчезнуть — и все. Но, похоже, совесть не позволяет. Если она у него, конечно, есть.

— А мне не нравится, когда меня подставляют, — цежу я, закрывая дверь в свою комнату. — Какого… Зачем ты туда полез, Бродяга?

Расцепляю пальцы, и упитанное тело енота шлепается на пол. Он обиженно трет ушибленное место:

— Я отстаиваю свое! — ворчит зверек.

— Ты не отстаиваешь, ты нарываешься, меховое недоразумение!

У меня внутри все кипит от возмущения, и в то же время начинает накатывать слабость после всплеска адреналина. Енот медленно перемещается к кровати, зная, что я не в том настроении, чтобы с радостью его там приютить.

— Даже не вздумай! — останавливаю его и едва удерживаюсь от того, чтобы не поймать за хвост. — Пока не