Казненная жена генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Держитесь, господин генерал, — произнес голос следователя, когда я молча опустился на колени перед пеплом, положив на него свою руку.

Пепел казался мягким. Почти невесомым.

Я смотрел на свою руку, видя, как пепел, словно дым, поднимается вверх, чтобы осесть на мои пальцы.

Перед глазами пролетели эти полтора года. Я мечтал вырваться из ада войны, чтобы быть рядом с сыном. Наверстать всё. Я был уверен, что у меня будет еще столько времени. Столько счастливых мгновений впереди.

И сейчас вместо детской головы с темными волосами я гладил горстку пепла. Вместо теплой детской руки я сжал серый пепел.

Мои пальцы задрожали. Нервы напоминали натянутую струну.

Я не видел его, моего сына, ни разу.

Я думал о том, как он должен был расти, учиться ходить, говорить первые слова. Для чего? Чтобы стать пеплом?

Пепел стекал между пальцев, осыпаясь вниз, где виднелись обгоревшие гербовые пуговицы.

В этой горсти — вся моя потеря, вся несправедливость этого мира.

Среди пепла лежал наш фамильный медальон, холодный и гладкий, словно напоминание о той жизни, которая ускользнула от меня, и ботиночек — маленький, неприметный, но такой важный, ведь это всё, что осталось мне.

Я слышал слова, как будто они доносились издалека.

Мне казалось, что моя душа вылетела из тела и сейчас смотрит на меня откуда-то со стороны.

Генерал, победитель, стоит на коленях перед кучкой пепла, оставшейся от его сына. И это сделали не враги. Это сделала его любимая жена.

Следователь сухим канцелярским голосом диктует протокол, фиксируя каждое слово: «Астория Моравиа, жена генерала Моравиа, испепелила тело сына.»

Мне казалось, что сейчас в моих ушах звенят несказанные слова, произнесенные женским голосом. «Не нашел время за полтора года увидеть сына! Значит, не увидишь его никогда!». Казалось, они застряли у меня в голове. Какая же боль и ненависть кипели в ее сердце, раз она пошла на такое ужасное преступление.

Почему? Как могла она — моя жена, мать моего ребенка — поступить так со своим собственным сыном?

Что в этот момент творилось в ее голове?

Я чувствовал, как внутри всё сжалось, как будто кто-то вырывает у меня сердце. Мне хотелось кричать, разбить всё вокруг, вырвать из себя этот ужас, эту бездну боли. Но я просто стоял на коленях, без сил, и смотрел на пепел, на медальон и ботинок, как на символы утраты, которую уже ничем не восполнить.

В голове мелькали образы, описанные в письмах, крошечные портретики, обведенная детская ручка: его улыбка, его маленькие ручки, эти милые, беспомощные глаза. И я понимал — теперь этого больше не будет.

Только память, письма и эта горсть пепла.

Глава 36

Дракон

— Ваша супруга владела магией огня? — спросил следователь.

— Да. Особый огонь — ее родовая магия, — произнес я, не узнавая своего голоса. — Ее отец мог прикосновением испепелять людей не хуже пламени дракона. Даже кости. В пыль. Особенность ее магии заключается в том, что она трогает в основном только тело, а не одежду и украшения. Древний магический род.

Я знал, что больше ничего не скажу, потому что слова — пустота. Всё, что у меня осталось — это тишина, которая пронзает сердце, и эта горечь, что не утихает. Все ужасным образом совпадало. Кровь, открывающая потайную дверь, родовая магия огня,

— Здесь, кажется, есть еще несколько потайных дверей, — послышался голос старой чародейки. — Мы будем их осматривать?

— Хорошо! — кивнул следователь, отрываясь от протокола. — Тело мальчика, предположительно, найдено. Теперь осталось изучить, куда ведут другие двери. Мадам… Руку!

Я поднял взгляд на свою жену, которая стояла ни жива ни мертва. Она протянула дрожащую руку следователю.

Меня изнутри сдавили тиски боли.

Следователь сделал надрез, заставляя Асторию приложить дрожащую руку к другим дверям. Пока ректор водил рукой по пеплу, сосредоточившись на чем-то своем.

— Да, к сожалению, это — человеческие останки, — заметил старик, рассматривая свои испачканные узловатые пальцы, которые вспыхнули магией. — Пока что я могу сказать, что это останки мужчины. Но для более четкой картины нужен детальный анализ.

Он повернулся к следователю, который был занят другими дверьми.

— Не переживайте, мы проведем экспертизу! — уставшим голосом произнес следователь, пока его помощник собирал улики. — Хотя, тут и так все сходится. Из всего дома только Астория Моравиа, которая приходилась родственницей предыдущему владельцу, могла открыть потайной ход. Из всех присутствующих в доме только она владела особой магией огня. Предположительно, в порыве безумия, она нанесла несколько смертельных ран ребенку, а потом решила избавиться от тела ребенка. Предположительно, в качестве мести за измену.

Я вздрогнул, чувствуя, что слова следователя подтверждали мои худшие опасения.

Потайные двери были открыты, исследованы и там ничего. Никаких следов. Все они вели в тупиковые комнаты.

Путь моего сына закончился здесь, в этой пустой комнате.

«Я даже ни разу не увидел его… Я даже ни разу не обнял его!», — пронеслась в голове мысль, заставившая меня закрыть глаза, чтобы попытаться задавить внутри себя эту боль.

— Мне очень жаль, господин генерал, — произнес следователь, косясь на мою бледную, едва живую жену.

Ее глаза искали сочувствия, но в глазах следователя не было ничего, кроме холодного профессионализма и усталости.

— Я не знаю, как выразить вам словами свою поддержку. Но единственное, что я могу гарантировать, так это то, что преступница получит по заслугам! Благодарю за помощь и содействие, — произнес он, пожимая мою испачканную руку.

Он бережно собрал пепел и все улики. Мне очень хотелось покинуть эту комнату. Как можно быстрее.

Я вышел и направился в сторону кабинета. Мне казалось, что только вдали от этого места я смогу дышать.

Внутри пустота и призрачное ощущение, что ничего не случилось.

И я готов был защищать эту женщину!

Всё исчезло, оставив только черную бездну боли, в которой я тонул, не в силах выбраться.

Я медленно открыл дверь, сделал шаг внутрь, ощущая, как внутри меня всё разрывается на части. Каждое движение — будто в тумане, руки дрожали, ноги предательски подкашивались. Я начал расхаживать по кабинету, как тень самого себя, — шаги были тяжелыми, будто бы я тащил за собой груз нестерпимой боли.

Только эти механические движения заставляли меня осознавать, что я еще жив.

Внутри всё кричало, как у раненого зверя, — безутешное, безнадёжное, болезненное. Я не мог сдержать слез. Они текли по щекам, горячие и горькие, словно кровь. Я плакал не потому,