О проклятиях и ухаживаниях - Эль Лаванделль

— Возможно, стоит. — Я наконец встаю с кровати, позволяя одеялу упасть.

Ее глаза скользят ниже, расширяясь, когда я вспоминаю — ах, да. У меня сегодня не было времени одеться, не так ли? Взгляд в зеркало говорит мне, что на мне вообще нет рубашки. По тому, как она на меня смотрит, можно подумать, что она никогда не видела мужчину без рубашки.

Я не обращаю на нее внимания, направляясь к гардеробной.

— Надеюсь, Хелена сможет освободить нас поскорее. У меня сегодня дела.

— Правда? А я и не заметила. — Она прочищает горло. — Вы выглядите довольно… беззаботно.

Я прячу улыбку и бабочек в животе.

— Это твое предположение. Меня ждут.

— Кто же вас ждет?

Офелия так смела. Именно это и заинтриговало меня в таверне, но тогда она была резкой, потому что не знала моего титула. Теперь она знает, кто я, и все еще обращается со мной как с обычным человеком. Это делает ее необыкновенной в моих глазах.

— Мой отец. — Я хмурюсь, выбирая наряд — тот, что уже одобрен моими родителями. В безопасности гардеробной я позволяю своим белым коротким подштанникам упасть и шагаю в свежие брюки.

— Полагаю, встреча с королем действительно важна.

Усмешка срывается с моих губ, когда я натягиваю белую рубашку. Я возвращаюсь в спальню с жилетом, перекинутым через руку.

Офелия смотрит куда угодно, только не на меня. Ну, вроде того — она, кажется, пристально разглядывает мой портрет, где я в красном и верхом на белом жеребце.

— Я прилично одет, — говорю я.

— Вы? Прилично? — острит она. — Уверена, такого никогда не случалось.

С ней так легко разговаривать, и, возможно, поэтому с ней мне веселее, чем с кем-либо еще. А именно, с ней мне веселее, чем с принцессой Минеттой.

От этой мысли желудок киснет.

— Ты права. — Я смеюсь и качаю головой. — Теперь, когда ты так много меня видела, ты могла бы и рассказать что-нибудь о себе.

— Рассказывать нечего. Мой главный секрет уже у вас. — Она указывает на картину. — Вам не кажется, что держать здесь свой портрет — тщеславно?

Как только она спрашивает обо мне, так сразу переводит тему обратно. Это знакомая игра. В данном случае она спрашивает о портрете, который висит здесь десятилетиями. Я так привык к нему, что почти забываю, что он там.

Ухмылка ползет на мои губы.

— Почему это тщеславно? Не я же его рисовал. Я любуюсь работой талантливого художника.

— Ах… — Ее брови хмурятся. — Я не смотрела на это так.

Я пожимаю плечами.

— И, возможно, я немного тщеславен. Кто из нас не тщеславен?

— Я нет.

— Говоря это, ты становишься самой тщеславной из всех. — Я подхожу ближе, натягивая жилет, мои пальцы застегивают пуговицы. — Есть тщеславие в мысли, что ты скромна. В любом случае, ты считаешь себя лучше остальных. Я знаю, что я красивее некоторых, а ты думаешь, что ты морально выше. Мы оба тщеславны.

Ее губы приоткрываются, несомненно, для возражения, но в дверь стучат, прежде чем она успевает ответить.

— Мне так жаль, Ваше Величество! — раздается снаружи сбивчивый голос. — Я не знаю, как это произошло, но это больше не повторится, уверяю вас.

— Все в порядке. Мой сын, вероятно, имеет к этому отношение.

Я стону и медленно иду к двери.

— Говоря о моем отце…

— Это он? — Голос Офелии становится пронзительным.

— Боюсь, что да. — Я оглядываюсь на нее через плечо. — Мы должны продолжить этот разговор позже. И поверь мне. Я хочу его продолжить.

Наши взгляды встречаются. Нужно сказать что-то еще, но момент слишком быстро заканчивается.

Мой отец врывается в комнату с красным лицом.

— Ты⁠…

Я проскальзываю в сюртук.

— Что так долго?

Он сникает.

— По крайней мере, ты готов вовремя, хоть раз.

— Да. — Я одариваю его ослепительной улыбкой. — Ты гордишься мной, отец?

Его бесстрастное выражение не меняется.

— Настолько, насколько я вообще когда-либо гордился.

Напряжение в воздухе густое, но не между мной и отцом. Я никогда не ожидал, что он будет мной гордиться, и уж точно не за такую мелочь. Это служанки, кажется, не знают, что думать о нашей перепалке, обмениваясь недоуменными взглядами друг с другом.

— Идем? — спрашиваю я.

Изучающий взгляд моего отца останавливается на Офелии, которая, кажется, оцепенела. Мне следовало подумать о неприятностях, в которые я могу ее втянуть — если не как полукровку, то как служащую замка. Мой отец — ее работодатель.

— Кто ты? — спрашивает отец.

Офелия низко приседает в реверансе.

— Я Офелия Феллоуз — служанка. Я была здесь только ч-чтобы убрать спальню принца, Ваше Величество.

Никому не позволено убирать мою спальню, я лучше всего работаю, когда в ней беспорядок.

Мой отец мгновение изучает ее.

— Давно пора. Мы оставим тебя с твоей работой. Идем, Эмир.

— Да, отец. — Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы одарить Офелию мягкой улыбкой.

Она особенно очаровательна, когда сбита с толку, как сейчас, застыв так, что можно подумать, у нее корни из ног растут. Ее лавандовые крылья за спиной вздрагивают раз, другой, и я заставляю себя отвернуться.

К более скучным вещам. Какой бы милой она ни была, я не буду саботировать свою свадьбу — и свое королевство. Это мой единственный шанс вернуть солнце домой.

Никто не должен вставать на пути.

— Ты не относишься к этой помолвке серьезно, — шипит отец.

И так без конца. Он когда-нибудь перестанет меня поучать? Я буду женат, у меня появятся наследник и запасные к тому времени, как он найдет другое хобби, достойное его драгоценного времени.

Он продолжает.

— Опоздание на встречу с родителями твоей будущей жены — ужасное первое впечатление. Ты должен постоянно меня позорить? И твою мать. Ты почти не думал о своей матери. Она развлекает гостей, пока ты спишь.

— Я не спал. Я читал о проклятиях.

— Возможно, тебе стоит меньше читать о проклятиях и больше их снимать.

Мой отец, кажется, забывает, что именно он учил меня силе письменного слова, хоть это и было сотни лет назад. Теперь он слишком далеко зашел, охвачен страхом, и я знаю, что невозможно напомнить ему, кем он был сто лет назад.

Жаль. Тогда он нравился мне больше, когда еще надеялся снять проклятие.

Когда он верил в моего брата.

Мне он никогда не оказывал такой чести, и, возможно, я ничего не сделал, чтобы ее заслужить.

Мы идем по коридорам к тому же унылому саду, где