Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность - Ксения Маршал

чтобы насладиться редким удовольствием. Как тогда, например, в машине, когда Тихоня вдруг ни с того ни с сего закатила скандал. Который я, надо сказать, весьма успешно погасил поцелуем.

И Дарья ответила! Да она так отвечала — до искр за закрытыми веками. Едва заставил себя остановиться. Если бы не кристально ясное понимание того, что к еще одной близости Тихоня не готова и ни за что не простит, быть ей залюбленной прямо там, в машине.

А вот бабушка у нее оказалась мировой, за что я Валентине Игнатовне готов в пол кланяться. Хотя это как раз ожидаемо. Разве могла бы моя Дашка быть воспитанной гнилым человеком? То-то и оно. И хоть Тихоне при бабушке пришлось бы вести себя более покладисто и мило, я рад, что на моей территории мы будем с ней только вдвоем. Рад и немного рехнулся.

Как гребаный сталкер я вот уже добрых двадцать минут пасусь в коридоре и прислушиваюсь к звукам, доносящимся из спальни Тихони. Мне нужно знать про нее все и контролировать каждый шаг, пока не удостоверюсь, что девочка окончательно стала моей. Так что жить Дарье под колпаком до тех пор, пока не поймет очевидное.

Слышу шорохи, как будто она снимает одежду, и фантазия тут же подкидывает картинки обнаженного девичьего тела. Тонкого, с такими изгибами, что в боксерах тут же тесно делается — я ведь уже видел все это, обладал! А затем раздается шум льющейся воды, и мне совсем херово становится. Перед глазами пляшут мушки, тело дергается вперед, чтобы зайти к Дарье. Не знаю, за счет каких таких ресурсов удается стопорнуть себя.

Сквозь стиснутые зубы вырывается натуральное рычание. Наваждение какое-то. Кто бы мог подумать, что с беременной от меня девчонки меня начнет так крыть, на четвертом-то десятке.

— Ну все, Тихоня, — грохочу вполголоса, — объявляю охоту на твое сладкое тело и упрямое сердечко. Не отвертишься.

Не знаю, как долго я бы так мучился, но само провидение идет мне навстречу. Дарит такой подарок, будто у меня сегодня юбилей, Новый год и День взятия Бастилии одновременно. Свет во всей квартире внезапно гаснет.

Не сомневаюсь ни секунды. Врываюсь в комнату Дашки спасать ее от опасности. Неизвестно что поджидает мокрую беременную девушку в абсолютной темноте! Из ванной доносится тонкий писк. Шум льющейся воды резко обрубается. И я, как долбаный Супермен, спешу на помощь. На деле в моем безумном порыве ничего благородного нет, но я гоню от себя эту мысль, прикрываясь удобоваримым оправданием.

Замок в ванную, конечно же, заперт. Однако для меня это не проблема. Он легко открывается снаружи одним поворотом, нужно лишь покрепче ухватиться пальцами за ответную часть защелки. И я не мешкаю. Нахрен сантименты, такой шанс один миллион, да и волнение за Дарью подбрасывает дровишек в костер.

— Даша! — врываюсь во влажную темноту.

Открытая дверь в комнату дает совсем немного света, идущего от незанавешенного окна.

— Евсе-е-ей! — меня оглушает истеричный визг, а потом что-то летит в мою сторону. Благо боец из Тихони никакой, и снаряд благополучно врезается в стену. Чувствую, как осколки брызнули во все стороны, и хищно скалюсь.

«Попала ты, Дашка!»

— Тихо! — шикаю строго на нее. — Не двигайся, а то порежешься. Стаканом для щеток что ли швырнула?

— Ты совсем охренел, Зарецкий? — вопит возмущенно, но застывает на месте, повинуясь команде. Глаза привыкли, и аппетитный силуэт я могу различить. — Пошел вон!

— Ага, чтобы ты тут упала на мокром полу? Ты беременна, не забывай. А значит, находишься на особом положении.

— С тобой забудешь! — огрызается нервно. Обхватывает себя руками за плечи. И добавляет уже совсем не воинственно, а жалобно хныча: — Уйди, Евсей. Я замерзла, — ее голос чуть дрожит, и это действует на меня как переключатель.

Все похабные мысли тут же выветриваются, а на смену им приходит жгучая необходимость позаботиться о своей женщине. Спасти ее, в конце концов!

— Сейчас закутаю тебя в полотенце, — голос смягчается и становится нежным. Наощупь я снимаю со стены кусок пушистой махровой ткани — тут все расположено точно так же, как и в моей ванной — и осторожно двигаюсь к Тихоне. — Только не шевелись, тут везде осколки, — уговариваю я и резко затыкаюсь, так как в босую ногу как по заказу впивается что-то острое.

Давлю рвущийся наружу стон и стискиваю зубы. Похер на боль, главное сейчас поймать Дашку. Только бы не взбрыкнула — в темноте на мокрой плитке и правда опасно.

30. Дарья

Внезапная темнота дезориентирует. А Зарецкий, без лишних сомнений ворвавшийся в ванную, ввергает в неконтролируемый шок. Понимаю, что я перед ним мокрая и абсолютно голая. Вынужденно покинула душевую кабинку в поисках полотенца, а оказалась в очередной ловушке.

Понимаю, что в отсутствие освещения это попросту невозможно, но явственно ощущаю на себе внимательный и жадный мужской взгляд. Он проходится крупной дрожью по всему моему телу, от макушки до пяточек, вспарывает кожу острыми мурашками. Кажется, я визжу, на автомате чем-то швыряю в сторону опасности, а потом в пульсирующий паникой разум пробираются спокойные слова:

— Не двигайся, а то порежешься…

Я, кажется, и правда слышала звук бьющегося стекла. Стискиваю зубы и замираю на месте. Зарецкий еще что-то говорит, я огрызаюсь, и почти сразу же чувствую, как заледеневшей кожи, покрытой каплями воды, касается мягкое полотенце. Абсолютная тьма уже немного рассеялась из-за открытой в комнату двери, и я вижу, как мерцают загадочно почти черные глаза Евсея, пока его руки аккуратно и нежно проходятся по всему моему телу, собирая полотенцем влагу.

— Ш-ш-ш, вот так, умница. Сейчас вытрем тебя и отнесем в кроватку, — моего ушка касается успокаивающий шепот.

Снова начинаю дрожать. Только холод тут уже ни при чем. В сейчас заботливых руках Зарецкого чувствую себя уязвимой и в то же время настолько защищенной, что это раздирает меня на части. Сама не знаю, почему позволяю Евсею высушить мое тело, ведь ткань полотенца — слишком тонкая и ненадежная преграда между голой, горящей огнем кожей, и руками, а потом подхватить на руки и отнести на кровать.

В голове сумбур. Одна часть меня требует вырываться с боем и бежать как можно дальше, а вторая — тихо молит довериться мужчине. Дать шанс Зарецкому, чьего ребенка я ношу под сердцем. Нормальный отец ведь не станет обижать мать своего дитя?