Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность - Ксения Маршал

И все же я поддаюсь. Ложусь послушной куклой на кровать, закутанная в полотенце, и замираю. Что дальше? Я без одежды, в квартире никого, кроме нас двоих, нет, и что на этот раз придет в голову миллиардеру, предугадать невозможно. Грудная клетка начинает ходить ходуном. В животе скручивается узел, и я, как застывшая в ужасе дичь, жду, что же предпримет охотник.

Его силуэт в тусклом свете, доносящемся из окна, кажется невероятно огромным, а я сама себя чувствую совсем крошечной рядом с мужчиной. Тишина давит на уши, и любой шорох в ней раздается взрывом. Я непроизвольно вздрагиваю на каждом. Сердце колотится, а Евсей, как назло, не спешит ничего говорить или успокаивать меня. Молча стаскивает с широченных плеч футболку, и я задыхаюсь от нахлынувших чувств. Страх, любопытство, предвкушение, азарт.

— Не надо, Евсей, — голос дрожит, выдавая меня с потрохами. Во рту сухо, а в животе мучительно горячо.

Зарецкий молча придвигается ближе. Я зажмуриваюсь, и чувствую, как широкая горловина скользит через голову. Распахиваю глаза. Евсей слишком близко. Сидя на краю кровати, нависает надо мной, зачем-то натягивая поверх полотенца собственную футболку. Мягкую и теплую, хранящую тепло его тела. Аромат дерзкого парфюма, смешанный с запахом самого мужчины, чувствуется слишком ярко, слишком отчетливо.

Евсей просовывает мои безвольные руки в рукава, расправляет футболку до самых бедер и одним резким движением срывает влажное полотенце. Вскрикиваю. Сжимаюсь вся. Палец Зарецкого скользит по моей скуле, спускается к линии челюсти, обводит губы, оставляя после себя обжигающие полосы.

— Запомни этот момент, Дарья, — хрипит мужчина, склонившись слишком близко и глядя прямо в глаза.

А потом резко отстраняется, рывком набрасывает на меня одеяло. Свободная его половина вскоре оказывается придавлена весом Евсея к матрасу, а я, укутанная словно в кокон, — прижата спиной к мужской груди. Его руки сомкнуты у меня под грудью, и щекой я лежу на бицепсе, как на твердой и в то же время нежной подушке.

Даже сквозь толстый слой одеяла я чувствую жар, исходящий от миллиардера. Он проникает в меня, наполняя чувством безопасности и умиротворения. Нос Зарецкого утыкается мне в волосы, щекочет затылок дыханием. Хватка на моей талии такая крепкая, что вздумай я начать вырываться, ничего не получится. Но мне и в голову не приходит подобная мысль.

— Буду охранять твой сон, — сообщает спустя какое-то время Евсей.

Я уже прекрасно знаю, что возражения ничего не дадут, и все же замечаю тихо:

— Я не боюсь темноты.

— А вдруг тебе захочется воды или в туалет, — у него всегда и на все найдется аргумент. — Я буду рядом, — обещает он, и мне чудится, что хочет добавить «всегда». — Спи, Даша.

Послушно закрываю глаза, пытаясь разобраться в себе: я рада, что так все обошлось, или все же расстроена?

31. Дарья

Просыпаюсь от того, что мне неимоверно жарко. И тесно. В спальне давно уже светло, но сладкая дрема долго не отпускает, и я в ней плаваю на границе сна и яви. Улавливаю чужое дыхание рядом. Понимаю, что чья-то рука крепко удерживает меня за живот. Футболка на нем задралась неприлично высоко, и чужая ладонь обжигает откровенным касанием голую кожу.

Дергаюсь от страха. Он гонит прочь от опасности, заставляет спасаться, и я ерзаю, выворачиваюсь, пытаюсь выбраться из ловушки, в которую превратилась собственная кровать. Но тут же воспоминания о прошедшем вечере вспыхивают в сознании черно-белыми картинками: я, нагая и растерянная, и Зарецкий, неотвратимый и слишком близкий. Евсей, видимо из-за моих беспокойных движений, начинает шевелиться, а я выпускаю длинный выдох.

— С добрым утром, — изучающе смотрят на меня свинцовые глаза. Рука, удерживающая мою талию, не отпускает.

— С добрым, — опасливо замираю на месте, ощущая себя пойманным воришкой.

— Как спалось?

— Х-хорошо, — смотрю испуганно в непривычно расслабленное лицо Евсея. Не понимаю, чего ожидать от него.

Сейчас он кажется таким простым, таким близким к обычному человеку, что все мои страхи теряют силу. А на первый план выходит смущение: слишком близко мы с ним, слишком откровенно, слишком чувствительно.

— И мне… — многозначительная пауза, и голодный взгляд проходится по мне, сбивая дыхание, — хорошо.

Снова начинаю ерзать. Так активно, что бровь Зарецкого вопросительно взлетает.

— Мне нужно в туалет! — пищу я в отчаянии.

Не выдерживаю интенсивности собственных ощущений. Чувствую, что Евсей наступает, хоть и не могу упрекнуть его в каких-либо активных действиях, и позорно бегу. Такой Зарецкий, мягкий и теплый, рушит все бастионы, заставляя сомневаться в принятых решениях.

— Проводить? — его лицо абсолютно серьезно, но я почему-то чувствую насмешку. Хорошо хоть рука Евсея перестает давить и позволяет выбраться. Ползу ужом к краю кровати, а потом становлюсь на четвереньки и пячусь попой вперед. — Вдруг света еще нет?

— Фонарик возьму! — соскакиваю на паркет, хватаю телефон с тумбочки и мчу в ванную.

Захлопываю дверь. Запертая на замок створка после вчерашнего совсем не кажется надежной защитой. Прислоняюсь к ней спиной и жду, пока сердце немного успокоится и перестанет так интенсивно пробивать грудную клетку. В огромном, больше, чем наша с бабулей кухня, помещении чувствую себя как в ловушке. Рядом с Зарецким я давно уже ощущаю себя глупой пойманной рыбехой.

Быстренько делаю все дела, чищу зубы. Попутно с радостью отмечаю, что после гомеопатических капель, которые купил для меня Евсей, по утрам больше не тошнит. Как и не делается дурно от резких запахов. А после всего трусливо сижу на бортике огромной ванной и считаю минуты. Выжидаю, чтобы наверняка. Не хочу вернуться в комнату и снова столкнуться нос к носу с Евсеем. Понимаю, что рано или поздно это случится — вечно прятаться все равно не получится — и теряюсь от этой необходимости.

Еще вчера утром все было ясно: он — бессердечный обидчик, и хорошего ждать не следует, ради собственного блага нужно сопротивляться. А теперь привычная парадигма дала трещину. Оказывается, Зарецкому можно доверять, а его объятия настолько уютные, что позволяют беззаботно проспать практически до самого обеда.

Меня хватает на час. Целых шестьдесят минут я борюсь со зверским чувством голода. Расчесываю волосы, собираю их в небрежный пучок. Долго стою, уткнувшись носом в футболку, в которой спала, и боюсь самой себе признаться, что не хочу снимать вещь Евсея. Слишком