Я знаю, как тебя вылечить - Лариса Петровичева

конструкция из полированного темного дерева и блестящей латуни, с несколькими хрустальными линзами и тонкими настроечными винтами. Доктор Дормер установил прибор на столик у изголовья кушетки, и тот начал издавать едва слышный успокаивающий гул – низкий, гармоничный, противостоящий внутреннему хаосу.

Потом Кайл повернулся ко мне, снял свой черный сюртук и остался в жилете и рубашке - рукава он закатал до локтей. Его предплечья были бледными, с проступающими венами и тонкими белыми шрамами. Он подошел и быстрыми отработанными движениями начал расстегивать пуговицы на моем платье у горла.

В его действиях не было ничего, кроме профессиональной необходимости. Кайл обнажил мою шею и ключицы, его пальцы были уверенными и безжизненными, как у автоматона.

– Дышите глубже, – скомандовал он, наклоняя над моей грудью одну из линз стабилизатора. – И постарайтесь сосредоточиться на звуке прибора. Представьте, что ваше поле это растревоженная вода. А этот звук успокаивает волны и убирает рябь и круги.

Я пыталась. Боже, как я пыталась! Но слезы стекали по моим вискам и убегали в волосы, и плакала я не от боли, а от стыда.

За замкнутым и привычно отстраненным лицом Кайла сейчас бушевала буря. Он был разгневан – не кричал и не упрекал, но эта тихая холодная ярость была страшнее любого крика и шторма.

Прибор гудел. Постепенно, очень медленно, ужасная внутренняя вибрация начала утихать. Боль в теле не проходила, но переставала быть всепоглощающей. Я смогла наконец вдохнуть полной грудью, и воздух обжег легкие.

– Кайл, – прошептала я, когда нашла в себе силы. – Прости… меня. Я…

– Молчите, мисс Рэвенкрофт! – повторил он, не отрывая взгляда от настроечных винтов. – Все беседы оставим на потом, когда вы окончательно придете в себя. Ваша единственная задача сейчас – стабилизироваться. Каждая лишняя мысль, каждое слово – это утечка энергии, которая вам жизненно необходима.

– Но я должна объясниться…

Кайл резко поднял на меня глаза и в них, наконец, прорвалось то, что он так старательно сдерживал – не гнев, а бесконечно глубокое разочарование.

– Объясниться? – он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось отвратительным. – Вы, мисс Рэвенкрофт, по собственной воле, пренебрегая всеми предупреждениями и рекомендациями, вышли за пределы защитного периметра. Вы подвергли себя воздействию нефильтрованной хаотичной энергии сотен  людей, их эмоций, конфликтов и неосознанных выбросов. Вы сделали это в тот момент, когда ваше собственное поле  едва оправивлось от инверсии Тени и было хрупким, как первый лед. Что здесь можно объяснить? Вашу глупость? Юношеский максимализм? Что именно вы хотите мне объяснить?

Последнее слово прозвучало тише, но от этого стало только тяжелее. Оно повисло в воздухе между нами, колючее и ядовитое. Отчитав меня, Кайл отвернулся.

– Я… я хотела доказать отцу… хотела проверить себя… – бессвязно пролепетала я.

– Ну да, вы доказали, – холодно констатировал Кайл. – Доказали, что я был прав и что ваше состояние критично. Что без защиты этих стен и постоянного контроля вы ходячая бомба, которая может взорваться в любой момент и причинить вред не только себе, но и окружающим. Вы представляли, что могло бы случиться, если бы приступ настиг вас в той лодке? Или в ресторане, полном людей? Да там живого человека бы не осталось в радиусе трех миль!

Меня бросило в жар от стыда. Конечно, я не думала об этом – только о своем побеге, свежем воздухе и восхищенных взглядах Малькольма.

– Я не думала…

– Это очевидно, – перебил Кайл и начал что-то настраивать на приборе с такой яростью, будто хотел сломать винты. Его плечи были напряжены до каменной твердости. – Вы не думали. Вы позволили эмоциям и старым, отжившим свое амбициям взять верх над разумом. В нашем деле это непозволительная роскошь. Это смерть и для вас, и для окружающих.

Кайл замолчал. Гул стабилизатора заполнил комнату. Я лежала и смотрела на его лицо – острое, красивое и переполненное усталостью. Тени под глазами казались синяками. Доктор Дормер был расстроен и никак не мог опомниться.

– Господи, Кайл, мне так стыдно, – выдохнула я, и слезы хлынули с новой силой. Искреннее всепоглощающее раскаяние накрыло меня с головой. – Я предала ваше доверие. И себя тоже предала… Я увидела их снова… и этот нормальный мир, и… и испугалась, что навсегда застряну здесь. Что никогда ничего не увижу… кроме боли.

Кайл не обернулся, хотя я всем сердцем молила, чтобы он посмотрел на меня, как раньше.

– Нет никакого нормального мира, Лина, – произнес он наконец, и в его голосе не было ничего, кроме бесконечной усталости. – Есть мир, который вы видите, и мир, который есть. Вы обречены видеть второй. И бегство от него не изменит этого факта. Оно только убьет вас.

– Я знаю, – прошептала я. – Теперь знаю.

– Знать мало. Нужно принять, – Кайл обернулся, его лицо было все таким же суровым, но в глазах уже не бушевала черная буря.  – И ваша задача сейчас не извиняться, а выжить. Чтобы у вас была возможность это принять. Поняли?

Я кивнула, и новые слезы заструились по лицу.

Кайл подошел ближе и  снова взял в в руки линзу стабилизатора.

– Сейчас я попробую вручную скорректировать самые крупные разрывы в вашем поле. Будет неприятно. Возможно, больно. Но это необходимо, чтобы прибор мог закончить работу. Вы должны максимально расслабиться и не сопротивляться.

Я кивнула, закрыв глаза. Пальцы доктора Дормера, холодные и точные, коснулись моего лба, затем висков. Там, где его пальцы соприкасались с кожей, возникало странное ощущение – будто кто-то аккуратно, с бесконечным терпением, распутывает спутанные порванные нити внутри моего черепа. Было не столько больно, сколько невыносимо чуждо и тревожно. Я скулила сквозь стиснутые зубы, но старалась лежать смирно, как и просил Кайл.

Он молчал, работая. Его дыхание было ровным, но я слышала, как оно учащается от напряжения. Доктор Дормер делал то, на что уходили месяцы подготовки и годы опыта, в авральном режиме, пытаясь собрать меня по кусочкам, как разбитую вазу.

Прошло, наверное, полчаса, а может, больше. Постепенно внутренняя боль отступила, сменившись глубокой иссушающей усталостью. Звон стих полностью, остался лишь ровный убаюкивающий гул прибора.

Кайл отстранился.

– Лучшее, что можно сделать сейчас, – сказал он глухо. – Остальное доделает стабилизатор и время. Но, Лина, – он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни ярости, ни