Я знаю, как тебя вылечить - Лариса Петровичева

разочарования, только тяжелая и беспощадная правда. – В следующий раз я могу не успеть. Поле, которое рвется повторно, заживает в разы хуже. А третий раз, скорее всего, будет последним. Ваша нормальная жизнь, о которой вы так мечтали, закончится либо здесь, под моим наблюдением, либо в могиле. Третьего не дано. Вы должны это понять раз и навсегда.

Слова были сказаны без злости, и от этой беспощадной правды было еще больнее.

– Я уже решила, – прошептала я, и голос мой был тверд. – Я остаюсь. И больше не буду так глупа. Даю вам слово, доктор Дормер.

Кайл долго смотрел на меня, словно пытался понять, можно ли мне верить. Потом резко кивнул.

– Хорошо. Теперь спите. Прибор будет работать еще несколько часов. Я оставлю вас здесь под наблюдением, – он сделал шаг к двери, но вдруг замер и, не оборачиваясь, сказал: – И, Лина… я очень рад, что вы живы.

И Кайл вышел, не дожидаясь моего ответа. Беззвучно закрылась дверь, и я осталась одна.

Стыд все еще жег меня изнутри, но теперь к нему примешивалось не просто раскаяние, но полное и окончательное понимание.

Я была не непослушным ребенком, который сбежал из школы. Я оказалась солдатом, который задал деру из лазарета и едва не погиб от этого.

И человек, доверие которого я предала, только что потратил колоссальные силы, чтобы спасти меня. Не кричал, почти не упрекал, а просто делал свою работу с холодной и беспощадной эффективностью, за которой скрывалось что-то, что я боялась назвать, но что грело меня сейчас сильнее любого стыда.

Я закрыла глаза. Гул стабилизатора напоминал шум прибоя. Я представляла, как мое поле – это израненное, испуганное животное, которое доктор осторожно и терпеливо загнал обратно в клетку. Не из жестокости, а чтобы оно не погибло на воле.

“Я остаюсь”, – повторила я про себя.

И это был не приговор, а выбор – пусть трудный и болезненный, но единственно возможный

Засыпая под заботливый гул машины, я подумала, что завтра, когда смогу встать, первым делом возьму свою черную книгу и запишу на первой странице крупными буквами: “Правило главное: не бежать, даже если очень хочется”.

А на второй странице я напишу слова Кайла “Я рад, что вы живы” – потому что в тот момент несмотря на всю усталость и раздражение, это прозвучало почти как “Я рад, что ты вернулась”.

И я точно знала, что для меня это самое лучшее лекарство.

Глава 12

Утро пришло тусклое, словно старая неудачная акварель. Я проснулась не от крика или боли, а от тяжести – плотной и свинцовой, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Лежать было мучительно, а двигаться почти невозможно. Я лежала на спине в своей постели и смотрела в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина. Паук, мой верный часовой, сидел в самом центре, неподвижный, будто тоже выдохшийся после вчерашних потрясений.

Во мне сейчас была боль, а полное опустошение, словно кто-то выскреб ложечкой все содержимое души и оставил лишь хрупкую, болезненно звенящую скорлупу. Вчерашний стыд притупился, превратившись в глухую фоновую ноющую тяжесть где-то под сердцем.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались, но каждое движение отдавалось неприятным гулом в костях. Сегодня работать я не смогу, это точно. Мысль об очередном пациенте, о необходимости фокусировать зрение, направлять лучи намерения или слушать чужой шепот боли вызывала приступ тошноты.

С трудом перевернувшись на бок, я увидела на прикроватном столике свою черную книгу. Она лежала там, где я оставила ее вчера утром, перед роковой прогулкой. Молчаливый свидетель моей слабости и обещание защиты.

Как жаль, что у меня сейчас нет сил записать в ней хоть несколько слов.

Медсестра с каменным лицом, которая принесла завтрак, взглянула на меня оценивающе и без лишних слов поставила поднос на столик.

– Доктор Дормер передал, что сегодня у вас день отдыха, мисс Рэвенкрофт, – сказала она бесстрастным тоном. – Да и новых поступлений у нас пока нет.

Она не спрашивала, как я себя чувствую. Видимо, все было написано у меня на лице. Я кивнула, поблагодарила и попыталась проглотить немного овсяной каши. Она была отвратительной на вкус, но если не будешь есть, никогда не поправишься.

После завтрака, собрав волю в кулак, я встала. Мир не поплыл, за что я мысленно поблагодарила и Кайла, и его стабилизатор. Надела простой шерстяной халат поверх ночной сорочки и вышла в коридор.

Больница жила своей тихой  напряженной жизнью. Воздух пах карболкой, озоном и сыростью.

Мне не хотелось возвращаться в свою комнату, и ноги сами понесли в библиотеку. Я сама не знала, что хочу там искать – просто вдруг захотела тихо проскользнуть внутрь и затеряться в дальнем углу.

И замерла на пороге, увидев, что за большим читательским столом, заваленным раскрытыми фолиантами, свитками и листами с чертежами, сидел Кайл.

Он не слышал, как я пришла. Его поза говорила об абсолютной, почти болезненной концентрации. Рука поддерживала голову, пальцы впивались в темные волосы, отброшенные со лба. Кайл медленно скользил взглядом по странице древнего манускрипта, покрытого выцветшими чернилами и странными схематичными рисунками, которые напоминали энергетические меридианы.

На его лице, освещенном желтым светом настольной лампы, застыло выражение глубочайшей усталости и безнадежности. Я увидела отчаяние исследователя, который бьется над задачей, не имеющей решения. Под глазами доктора Дормера легли синие тени, кожа натянулась на скулах. Он выглядел так, будто не спал вовсе с той минуты, как оставил меня в процедурной.

Сердце сжалось от нового удара стыда. Кайл не злился на меня. Он искал выход. Пытался найти то самое средство, которое избавило бы меня от этой хрупкости, от необходимости быть вечным узником этой больницы.

И у него, похоже, ничего не получалось.

Я сделала осторожный шаг, и половица под ногой тихо скрипнула. Доктор Дормер вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза, мгновение назад погруженные в глубины древнего текста, нашли меня, и в них мелькнуло что-то сложное – облегчение от того, что я уже стою на ногах, раздражение, профессиональная оценка и та самая усталость, которая, казалось, давно стала его второй кожей.

– Мисс Рэвенкрофт, – произнес он. – Вы должны быть в постели.

– Не могу больше лежать, – честно призналась я, подходя ближе. – Все кости ноют. Здесь хоть немного можно отвлечься.

Доктор Дормер откинулся на спинку стула, смотря на меня поверх стопки книг. Его взгляд