Сексуальный коп - Лорелин Пейдж

— Но? — мрачно спрашивает она, все еще прижимаясь к моей груди.

Я нахожу ее подбородок и поднимаю лицо ко мне.

— Но ты заслуживаешь лучшего, чем эта комната. Как и твой ребенок. Я знаю, ты считаешь эту часть трудной. И, возможно, трудностей будет предостаточно, но это — эта комната — то, что я могу сделать легче, хорошо? Давай помогу.

Она прикусывает губу, и я разглаживаю ее подушечкой большого пальца, наслаждаясь, как мягко она ощущается под моей кожей.

— Почему ты помогаешь мне? Я практически заставила тебя участвовать в этом.

Я немного смущен вопросом.

— Потому что ты мне нравишься. Слишком сильно, чтобы наградить тебя клопами. Также и сам не хочу ими обзавестись.

Она присматривается ко мне секунду, словно ищет подвох, не веря, что все так просто. Это заставляет сжиматься что-то у меня в груди. Мелькает мысль о мужчинах, бывших у нее до меня, которые заставили ее подозрительно относиться к большинству основных человеческих добродетелей.

— Ладно, — уступает она. — Возьми меня на крылышки с пивом.

Я целую ее в лоб. А потом веду ее к крылышкам и пиву.

***

— Никогда не представляла тебя, как парня на «Ауди», — признается Ливия, протягивая руку к корзинке с моими крылышками, прикончив свои.

Она такая чертовски милая, испачканная в соусе барбекю, что я даже не ударяю ее по руке, хотя кража крылышек — преступление, вызывавшее между мной и Меган много боев, когда мы были подростками. Мы сидим на крыльце, фоном звучит анализ прошедшей игры, между нами стоят два опустошенных пивных бокала и пустые корзинки от крылышек. Листья сельдерея одиноко томятся на дне, увядая и бледнея. Ливия взяла пожевать одно из крылышек.

Я притворяюсь обиженным.

— Что это вообще значит? Парень на «Ауди»?

Лив смущенно улыбается.

— Просто я решила, что ты — мачо-полицейский, и у тебя машина для мачо. Грузовик или «Мустанг».

Я прищуриваю свои мачо-глаза в очень мачовский прищур.

— Ты говоришь, что «Ауди» не для мачо?

Она хихикает над моим наигранным гневом, а затем крадет салфетку, чтобы вытереть пальцы.

— Это очень мужественный автомобиль, — сладко говорит она. — Если ты внутри этой импортированной вещицы.

Поскольку наш счет уже оплачен, я встаю и предлагаю ей свою руку, она принимает ее с небольшой заминкой. Медленно, но верно я вытаскиваю ее из защитной оболочки, которую Ливия возвела вокруг себя.

— Если под «вещицей» ты подразумеваешь высококлассную технику и непревзойденную надежность, то ты права. Дай мне свой телефон.

Она на секунду прикусывает свою губу, но передает. Я забиваю адрес и возвращаю его обратно.

— Встретимся там через пятнадцать минут. И я все оплачу, хорошо?

— Хорошо, — медленно соглашается Лив и смотрит на свой телефон. Я вижу момент, когда она узнает адрес и понимает, какой это отель. — Черт возьми, Чейз. Нет, ты не должен этого делать.

— Я с удовольствием поспорю с тобой, когда мы туда доберемся, но давай поторопимся, чтобы мое лицо снова уткнулось в твою киску.

Она покраснела и что-то пробормотала.

Я слегка подталкиваю ее.

— Теперь, марш в машину, маленький котенок. Я не могу уехать, пока ты не будешь в пути.

Лив бросает на меня суровый взгляд, граничащий с негодованием, но таким жарким. Затем исчезает в своем «Приусе» и уезжает. Я следую за ней в «мачо-Ауди», волна возбуждения, появившаяся на парковке «Найтс Инн», разжигается с новой силой. Это, наконец, произойдет, Ливия окажется подо мной, ее кожа будет соприкасаться с моей, когда я войду в нее.

Обнаженный.

Простое слово вызывает дрожь, я въезжаю на парковку отеля «Рафаэль». Я не хотел так сильно трахаться со старшей школы с моей первой девушкой. Когда-то в колледже у меня порвался презерватив. Ситуация повторилась в академии с моей одногруппницей, приведя к «дружескому огню» (прим.: кончил в нее) — единственные случаи в моей жизни, когда я не могу исключить вероятность того, что увеличил популяцию Келли в мировом населении. В остальных случаях я был практически святым. Чейз Келли несет полную ответственность за свою эякуляцию.

Но не сегодня. Этой ночью я буду эгоистом.

Этой ночью я ответственно-безответственный.

Я отправил Лив свои последние анализы — все свежие, за прошлый месяц — и подписал «контракт», мои пальцы и рот исследовали ее достаточное количество раз, чтобы быть уверенным — она не отступит, когда настанет время главной стадии сделки. Я уже представляю, как сильно и жарко будет сжимать ее киска мой член, при выполнении главной части сделки, могу представить, как потрясающе эгоистично почувствую себя, когда кончу в мою девочку.

Когда я вхожу в фойе, Ливия уже там и заготовила новые аргументы. Она протестует, что отель слишком хорош, а я слишком милый, никто не должен быть милым с ней, потому что это заставляет ее чувствовать себя виноватой и в том же духе. Я просто продолжаю кивать, пока регистрируюсь на ресепшене, пока мы поднимаемся на лифте в комнату, поддакивая, притворяясь, что слушаю.

Я не спорю. Вместо этого наблюдаю, как она распинается, что я слишком хороший, потому что настаиваю, чтобы переспать с ней в месте без клопов (здесь еще есть канал НВО. Бесплатный завтрак и огромная ванна. И кофеварка «Keurig». Я хочу сказать, там, где я работаю, тоже есть такая, но, по какой-то причине, в отеле она воспринимается более привлекательно). И мне интересно, как Ливия дошла до того, что любой акт доброты — даже если это также приносит пользу дарителю упомянутой доброты — причиняет ей такую боль. Это чувство вины? Или страх быть обязанным кому-то добротой в ответ? Это какая-то жесткая независимость, подобная Джейн Эйр, которая отказывается идти на компромисс ради чего-либо?

И тогда я задаюсь вопросом, не это ли одна из причин, почему она так сильно хочет собственного ребенка. Что если отношения между родителем и ребенком — это единственная связь, в которой она может представить безграничную любовь. Полностью свободную от страхов, терзающих ее сейчас.

Двери лифта открываются, и мы идем по коридору, Лив все еще спорит, и, я наконец-то просто прижимаю ее к стене прямо в коридоре и утыкаюсь носом ей в шею, потому что она не позволяет себя поцеловать.

— Я думал, мы решили отложить спор, пока мое лицо не окажется между твоих бедер, — бормочу я, все еще прижимаясь к ее шее.

Она дрожит, наклоняет