После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова

Лидия Андреевна на экране чуть изменилась в лице. Не сильно. Но достаточно, чтобы Алина заметила: такого разворота от сына она не ждала.

— Максим, — произнесла она сдержанно, — ты сейчас в состоянии аффекта.

— Нет, мама. Наконец-то нет.

Он произнес это без крика. Почти спокойно. Но Алина вдруг почувствовала, как в нем что-то действительно встало на место. Не смягчилось. Не успокоилось. Стало жестче и честнее одновременно. Будто он перестал разрываться между удобством, семьей, властью и тем, что обязан был сделать.

Гордеев попытался вмешаться:

— Мы обсуждаем сделку. Если сейчас подтвердится, что история с сотрудницей и ребенком правдива, нам нужен официальный комментарий, дистанцирование и, возможно, временный вывод Орловой из блока…

— Нет, — сказал Максим.

— Это рационально.

— Нет.

— Тогда что вы предлагаете? — впервые резко спросила Ирина Павловна. — Потому что прямо сейчас моя команда горит, на рынке уже шепчутся, в компании паника, а сотрудница, простите, действительно оказалась в центре личного кризиса руководства.

Алина хотела ответить сама. Но не успела.

Максим обернулся к ней так, будто в этой комнате вообще никого больше не было, и на секунду она снова увидела того мужчину, который когда-то умел одним взглядом сделать так, что вокруг стирался мир.

Только теперь в этом взгляде не было прежнего права.

Была решимость.

— Никакого вывода Орловой из блока не будет, — сказал он. — Никаких намеков на то, что она использовала личное в работе, не будет. Любая формулировка в этом духе — попытка свалить на нее последствия чужой подлости.

Виктория тихо усмехнулась.

— Подлости? Сильное слово для человека, который сам однажды поверил в эти доказательства.

Алина вздрогнула.

Не от слов. От того, что Виктория сказала их при всех. Спокойно. Без тени смущения. Как будто старое преступление уже не стоило прятать, если его можно использовать еще раз.

Максим посмотрел на нее долго. Слишком долго.

— Повтори, — сказал он.

— Зачем? — мягко поинтересовалась она. — Чтобы здесь все услышали, как удобно тебе было тогда ошибиться?

— Повтори при всех, что именно ты принесла мне те доказательства.

На этот раз Виктория промолчала.

Только глаза сузились.

Лидия Андреевна резко вмешалась:

— Это не имеет отношения к текущей ситуации.

— Имеет прямое, — ответил Максим, не отрывая взгляда от Виктории. — Потому что именно из-за той подделки я потерял пять лет жизни своей дочери.

Гордеев побледнел. Ирина Павловна медленно опустилась в кресло. Виктория впервые по-настоящему напряглась.

Алина стояла у двери и чувствовала, как все внутри дрожит — не от слабости уже, а от невозможности происходящего. Он не уходил в удобное молчание. Не сглаживал. Не уводил разговор от сути. Наоборот — вытаскивал наружу то, что раньше предпочел бы спрятать первым.

— Максим, — голос Лидии Андреевны стал жестче. — Ты забываешься.

— Нет, — сказал он. — Я впервые вспоминаю достаточно хорошо.

Потом он повернулся к экрану.

— Иск отзывается сегодня же. Все доверенности на семейных юристов аннулируются. Любые действия в отношении Алины и ребенка без моего письменного согласия считаю вмешательством в частную жизнь и злоупотреблением полномочиями.

— Ты не понимаешь, что творишь, — холодно отозвалась мать. — Эта женщина уже однажды втянула тебя в позор.

Алина почувствовала, как в груди все сжалось.

Вот оно.

Та самая старая интонация. Та самая уверенность в ее вине. Та самая аристократическая безжалостность, под которой женщину можно сломать одним только тоном, не повышая голоса.

Но Максим ответил прежде, чем она успела вдохнуть.

— Нет, мама. Это я втянул ее в позор, когда позволил вам и другим решать, кто виноват, не проверив правду.

Лидия Андреевна побледнела.

— Ты сейчас выбираешь между семьей и женщиной, которая…

— Нет, — отрезал он. — Я выбираю между ложью и тем, что от меня осталось.

Виктория встала.

Плавно. Красиво. Как всегда.

— Если ты сейчас устраиваешь это ради чувства вины, Максим, то ты сам понимаешь, как быстро пожалеешь.

Он повернулся к ней.

— Я пожалею только об одном. Что слишком поздно понял, кем ты была в моей жизни.

— А кем была она? — Виктория кивнула в сторону Алины. — Удобной святой жертвой? Ты действительно собираешься поставить на карту сделку, семью, компанию и собственную фамилию ради женщины, которая пять лет скрывала от тебя ребенка?

Удар был тонким. Почти безупречным. Тем самым, на который раньше он, возможно, повелся бы снова.

Алина сама не заметила, как затаила дыхание.

Максим даже не моргнул.

— Да, — сказал он.

И в этой короткой, страшно простой реплике не было ни героизма, ни красивой позы. Только выбор. Сделанный наконец открыто.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре мимо проехала тележка с водой.

— Тогда скажи это вслух, — холодно бросила Виктория. — При всех. Без удобных формулировок. Кто она тебе теперь? И кто ребенок? Давай. Раз уж решил сжечь все.

Алина почувствовала, как у нее сбивается дыхание.

Нет. Не надо. Не так. Не здесь.

Но Максим уже смотрел не на Викторию.

На нее.

И, может быть, впервые за все их годы она увидела в нем не власть, не статус, не мужчину, который привык побеждать. Просто человека, дошедшего до той точки, где дальше либо предать окончательно, либо наконец выбрать правильно.

Он перевел взгляд на остальных.

На Ирину Павловну. На Гордеева. На экран с лицом матери. На Викторию, у которой впервые за все это время дрогнула безупречная маска.

И сказал ровно, четко, так, чтобы услышали все:

— Это моя жена. И моя дочь.

Глава 12. После развода — снова семья

Слова Максима повисли в переговорной так тяжело, что даже воздух, казалось, стал гуще. Он сказал это при всех — при Виктории, при матери на экране, при руководителях, при людях, которые еще утром готовы были обсуждать Алину как скандал, риск и неудобство. И именно поэтому у нее не осталось ни одного нормального способа сразу понять, что она сейчас чувствует: спасение, ярость, облегчение или новый удар.

Виктория моргнула первой.

Совсем едва заметно. Но этой крошечной паузы хватило, чтобы понять: удар попал не только в нее.

— Ты перегибаешь, — тихо сказала она.

Максим даже не посмотрел на нее.

— Нет. Я слишком долго позволял перегибать вам.

Лидия Андреевна на экране выпрямилась еще сильнее, хотя, казалось, это уже было невозможно.

— Максим, немедленно прекрати этот спектакль.

— Это не спектакль. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии уже не было привычной холодной отстраненности. Оно стало другим — жестче, взрослее, опаснее именно тем, что было окончательным. — Спектакль устроили вы. С чужими доказательствами, с чужими выводами, с иском, который подали от моего имени, и с ребенком, которого вы